Люди и то, что от них остаётся

Толе разжали руки, схватили за плечи, уложили.

– Послушайте, товарищи медики! – проговорил Толя, глядя вверх, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. – Я не брежу, я в сознании. У меня жена дома больная, с тревожным расстройством. Дайте телефон! Или отпустите меня. Мне уже лучше.

Вокруг засмеялись.

– Принесите ему телефон, – произнёс чей-то прекрасный, мудрый голос.

Телефон принесли. Толя набрал номер.

– Алло! – сказал он. – Привет. Да где – в больницу попал… Да. Аппендицит, внезапный приступ… Прикинь… Вырезали, всё уже нормально… Так ты же не даёшь сказать, блин… Да куда ты поедешь?.

. Не, не. Не надо, я тебе говорю, тут не пускают уже… Ну, завтра, наверное. Ты сама там как? Выпей тех таблеток. О, слушай, позвони Наташке, пусть придёт, у нас заночует. Ладно, давай, доктор идёт!

Протянул телефон, кто-то его взял. Все одобрительно молчали.

– Спасибо, – сказал Толя и чуть не заплакал.

Очнулся после операции в палате, ночью. Рядом ещё двое лежали в койках, спали. Поднялся осторожно, медленно вышел в коридор, никого не встретил.

Отыскал туалет, сходил по-маленькому. Хотел посмотреть, что же с раной сделали, как зашили – а там пластырь белый, большой, на полживота.

Вернулся на койку и снова заснул. И сквозь сон чувствовал, как болит зашитая рана, и постепенно сон превратился в чёрт-те что, в полусон-полубред, как дурацкий мультфильм с одним персонажем: маленьким монстриком, осьминожкой, коварным и злобным. Тот парил у лица, шептал, бормотал что-то на незнакомом языке. И казалось: постаравшись, приложив усилие, язык этот можно постигнуть и всё понять.

Толя силился его понять, ничего не получалось, и это было мучительно. А монстрик опускался к животу, протягивал длинные тонкие щупальца в свежезашитую рану, и боль, до этого ноющая ровным пурпурным цветом, вдруг вспыхивала ослепительным оранжевым, яркое пятно билось, пульсировало и потом медленно, медленно темнело, возвращалось в пурпурный. Всю ночь мучил Толю осьминог, и лишь на исходе куда-то пропал, исчез, а потом и пурпурное постепенно растворилось в наползающей спасительной черноте.

Утром Толю осмотрели, померили температуру, поменяли пластырь. Потом приходил милиционер, расспрашивал, записывал. Толя рассказал всё как было, лишь о том, что один из тех троих работал когда-то на комбинате, говорить не стал.

После разговора с милиционером пошёл к заведующей отделением и убедил отпустить домой. Не сразу, но удалось упросить строгую тётку – откуда и красноречие взялось, сам удивился.