Все, что не стало магией

В глазах видавшей виды продавщицы, уже привыкшей к моей постоянной забывчивости и прочим странностям, отчётливо читается: нельзя быть настолько чуткой, детка, – иногда фрукты это всего лишь фрукты. С ней трудно не согласиться, она пахнет молодым укропом и мечтами о клубничных грядках.

  В подъезд снова прорвались обезумевшие от весны коты, звериный мускус повсюду. Если бы я была кошкой, умерла бы от множественных оргазмов уже у первой двери. Но, поскольку давно не кошка, просто чихаю (раз этак пять, но от души) и возношусь к себе под крышу, привычно чертыхаясь на нескончаемые сумерки богов в отдельно взятом многоквартирном доме.

  Дома хорошо. Дерзкий апрельский сквозняк всласть наигрался с органзой, перепутал дизайнерские складки и вынес из квартиры всё лишнее. Она пахнет вечерним чаем, и только. Именно то, что нужно на ближайшие полчаса. Сначала чай с пассифлорой. Потом будут мелкие детские ссоры, пряно вспыхивающие обломанным листом чёрной смородины, нудная известь проверки уроков, гераневые ноты разговоров о проблемах, неустанно умножающих себя на себя же.

  Поздний вечер. Запахи выдохлись, они блекнут, бледнеют, истончаются. За-сы-па-ют.

  Устав от аромамагии своих и чужих жизней, бреду в душ, к воде, которая не пахнет ничем. Пройдя сквозь мелкое сито душевой решётки, она становится упорной, настойчивой, разводит копну волос на бессильно повисшие пряди, дробит мысли на кусочки разрозненных образов.

Хо-ро-шоо... День стекает с меня, пенясь жидким мылом, чей запах не хочу определять, потому что он сам себя забыл на химической фабрике, а я так устала...

  Постель, вчера переодетая в свежее бельё, ещё чем-то пахнет – приятным, необязательным... Не хочу, не нужно… После, всё потом, завтра...

  Медленно, как охотящийся хищник, подкрадывается сон, пахнущий мятой и озоном...

 

О природе чудесного

Когда мне было пять лет, мир вокруг был чудесен по определению.

В нём с легкостью уживались недопустимые вещи: на одном лугу мирно паслись брюхастые деревенские коровы и белоснежные единороги, в тёмном холодном склепе попискивали разжиревшие к августу мыши и деловито постукивали кайлом крошечные, размером с мизинчик, гномы. Спускаться в склеп было непросто — сама мысль о переходе из тепла в холод, из света — во мрак, из яркого лета — в потустороннее внесезонье вселяла трепет.