Что если

Природа ждет живительного дождя, пробуждения, изменения, новизны. И вот он. Раз за разом приходит, неся с собой время, кровь, смерть. Как ощущают эту секунду обитатели измерения, в котором времени не было никогда? Любой из миров приспосабливается к новому. Возможно, за эту секунду они успевают прожить целые жизни, придумать себе сотни проблем и не решить ни одной. Но Стрэндж делает шаг вперед, и мир узнает этот шаг. Ведь так было тысячу раз, тысячу лет, тысячу эпох. Две секунды на агонию. Почти долгожданную. Почва удобряется его болью, отчаянием, неимением права сдаться, памятью о тысяче прошлых агоний.

Что это для них? Возможно, на Земле это назвали бы чистым злом, адом. Стрэндж называет это сменой сезонов.

Дормамму демон, ему на самом деле безразлично, будет ли он пытать в персональном аду одного грешника или миллионы. Не вечность в одной временной петле со Стрэнджем пугает его, а внезапное осознание того, что же происходит на самом деле. Творимый Стрэнджем миф. Смена циклов. Весна. Темное Измерение неуловимо изменяется с каждой смертью волшебника.

Его кровь гранатовыми зернами впитывается в вечную пыль и остается там памятью даже когда цикл начинается заново. Время закольцовано, и все же идет вперед. Память накапливается. И даже если волшебник наконец сойдет с ума, даже если он сдастся и окончательно умрет, изменения могут оказаться необратимыми. Вселенная Темного Измерения приспособится к исчезновению одного бога весны и придумает себе нового. Или будет жить фантазией, памятью о нем. Видеть о нем сны. Умирать и воскресать. Изменяться. Жить.

Дормамму сдался раньше, и Стрэндж почти без торжества в последний раз взглянул в его полные ненависти глаза-звезды.

— Мы договорились. — сказал он, возвращаясь домой.

Он знал, что во сне будет снова и снова делать шаг вперед и умирать. И обнимать в последний раз чужую-свою жесткую землю, принимать в себя ее кристаллы-шипы и даже давать ей имена, как невесте. Он не может уйти. Так же как Дормамму не сможет от него освободиться.

Он уже пришел.

Почти ангел

В небо Азазель и без того смотрел всегда с плохо скрываемым раздражением. Когда он хорошенько выпивал, то забирался повыше и орал облакам ругательства на своём древнем варварском языке, от которого у Риптайда волосы вставали дыбом.

— Русский, — безразлично фыркала Эмма, словно это всё объясняло. Русские — они такие. Напьются и матерят облака. Обычай. Загадочная душа.

Но Риптайд не улавливал в гневных словах Азазеля ничего русского.