Очевидное-Невероятное

Бомбардир, как и бывший Комиссар, о чём я забыл сказать, получил из рук Густава Карловича документ, подтверждающий гражданство Очевидного-Невероятного. Вручались, разумеется, оригиналы, копии же новых паспортов Ангел 4 оставлял у себя в качестве фактического материала к диссертации.

- Это именно паспорт, а не какая-то там история болезни, - презентуя документ, сказал диссертант. – Ибо, какая может быть история у того, чего нет в принципе!

На прощание хоккеист победно потряс в воздухе документом и спел со слезой кусочек арии Тореадора из оперы «Кармен».

А я вспомнил слова криминального авторитета по кличке «Бык», всё последнее слово которого было выражено в одной только фразе: «Уважаемые судьи, я не буду больше быковать!»

Потом к ёлке пошёл Пушкин, почему именно он – не совсем понятно, очередь устанавливалась на основании некоего письменного Предписания, которое модератор церемонии постоянно держал перед глазами.

Поэт картинно опустился на колено и, обратив взор, к небу, высказался в своём духе – прямо и убеждённо:

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,

И назовёт меня всяк сущий в ней язык

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык!

Закончив, он передал ёлочной лапе своё благодатное стило из воска и понуро, словно побитая собака, вернулся к месту выдачи паспортов.

- У финнов мы всегда выигрывали, - ни к селу, не к городу, брякнул Харламов, но его уже никто не воспринимал в привычном статусе!

Следом за Пушкиным потянулась вся редколлегия газеты «АБВГДейка»: два Ивана: Фёдоров и Барков, Достоевский и кто-то ещё, с вертикальными усами.

То-то же я удивился, когда узнал, что литературный псевдоним последнего так и звучит: «Кто-то Ещё». И, если Иван Фёдоров повесил на ёлку фарфоровую букву Ять, Иван Барков – фарфоровый же член недопустимого размера, а Достоевский - китайский топор со сверкающим топорищем и кровоточащим неоновым лезвием, то вот их менее известному коллеге игрушки не досталось. Поэтому усатый вышел прогулялся просто так, за компанию. Почему-то именно его Густав Карлович приветствовал особенно сердечно.

-Три буквы на заборе – апофеоз цивилизации, - с горечью заверил присутствующих Первопечатник.

- Лука Мудищев, - коротко добавил Барков.

- Тля я дрожащая, - сказал Достоевский, его момента истины ожидали с особенным вниманием. – И права не имею!

Поскольку сказано было искренне и от души, спорить не стали.