Города позабытого Детства

Она стояла на двух ногах, которые вместо человеческих ступней заканчивались мощными птичьими лапами. Рук у неё не было, но имелись сложенные за спиной здоровые – кончики торчат над головой, а перья касаются земли – крылья. Кожа на ногах и на груди – кстати, хоть по существу и было видно, что оно скорее женского пола, но те места, что уже интересовали (что уж тут!) и жутко смущали Стёпку и Савелия, были гладко-покатыми, словно у куклы - напоминала змеиную.

Существо повело плечами, встряхнулось и как-то по куриному склонило голову.

На мальчишек глянуло женское лицо, которое можно было бы назвать совершенно прекрасным, если бы не деформированные в подобие птичьего клюва губы.

- Г..гр..гулья, - выдавил Стёпка. Савелий только икнул, сидя возле так и не зажжённых факелов.

Женщина-птица расправила крылья, сразу закрывшие от храбрых исследователей пустыря половину неба, и из её груди вырвался громкий птичий клёкот.

Это было последней каплей – забыв про факелы, Савелий вскочил на ноги и, громко вереща, бросился наутёк.

Стёпка следовал за ним огромными прыжками, как перепуганный заяц. Он не кричал, но рот был широко открыт, и при каждом прыжке вырывалось сипение.

Несколько раз бегущих накрывала чёрная тень, и клёкот раздавался с лунного неба.

А когда мальчишки с разбегу вломились в спасительные кусты, уши резанул ужасный крик потерявшей добычу твари.

Поздним утром, когда это самое утро уже почти перешло в день, Стёпкина мать зашла в комнату сына и в изумлении застыла на пороге.

Окошко, которое Степан предпочитал в любую погоду держать открытым, было заставлено всякими вещами. На подоконник поставлен стул, на стул навалены придавленные гантелями книги, велосипедный шлем и всякое более-менее тяжёлое барахло – и вся эта гора баррикадирует окно, не только не давая открыть его, но и придавливая шторы и застилая дневной свет.

А сам любимый сын сидит на кровати, укутавшись в одеяло по самую макушку, так, что наружу торчит лишь острый нос, огромные настороженные глаза и непокорная прядь волос.

А руки напряжённо сжимают швабру, о местонахождении которой мать и зашла спросить.

На вопрос «В чём дело?» сын буркнул нечто невразумительное, вылез из одеяльной крепости и поплёлся в ванну. Завтрак съел торопливо, давясь и чавкая, и долго ходил, выглядывая в окна, прежде чем мать, раздражённая непонятным поведением сына и его нежеланием помогать по дому, не выгнала Стёпку гулять.