Могндоэфрийская ваза

Коллеги-преподаватели обычно характеризовали профессора Бруяди одной емкой фразой: «Когда-то это был очень тонкий человек, но потом он сильно изменился». Если за столом у него был выбор, высморкаться украдкой в салфетку или эпатажно в опустевшую тарелку, он чаще выбирал второй вариант. На работу он приходил в несвежей рубашке и обтрепанной жилетке. Пинками выгонял из своего кабинета роботов-уборщиков, если те в его присутствии покушались на скопившийся мусор. Первокурсники его боялись, старшекурсники над ним посмеивались, Тлемлелх его избегал (можно поспорить, на эту гулянку Бруяди явился без приглашения, увязавшись за дипломатами), на ученых советах ему тактично указывали на то, что использовать лексику определенного характера на лекциях и семинарах нежелательно.

Все это не мешало ему продолжать в том же духе. И в то же время своеобразные привычки не мешали ему быть выдающимся искусствоведом. «Теория и практика – это небесное и земное», – приговаривал, с желчной усмешкой на сморщенном лице, профессор Бруяди.

Живущие-в-Прохладе быстро его раскусили, и среди них не было желающих поддерживать с ним беседу. Это они умели в совершенстве – находясь рядом, вести себя так, словно тебя здесь нет, если ты им чем-то не угодил. Тина и Шени, переглянувшись, тоже ретировались в другой угол, и Бруяди остался пить свое шампанское в одиночестве. Не похоже, чтобы это его расстроило: он привык, что от него все шарахаются.

После третьего бокала Шени почувствовала себя в компании могндоэфрийских дипломатов вполне непринужденно и начала с ними запросто болтать, используя такие же, как у них, цветистые обороты.

После четвертого ей захотелось нарисовать Тину. Рюкзак лежал на стуле у двери, она достала блокнот и фломастер (главное, не выронить второй блокнот, который с комиксами, а то он повадился в самые неподходящие моменты падать и открываться), пристроилась возле стола и по-быстрому сделала набросок.

От женщины-киборга ее маневр не укрылся.

– Это вы меня рисуете? Можно посмотреть?

– Да…

Вот получается же иногда по пьяни, вздохнула про себя Шени, глядя на удавшийся рисунок, почему оно не может всегда получаться?

Тина была точь-в-точь такая, как в жизни: симпатичное лицо, в котором читались и ум, и смелость, и доброта, и склонность к безбашенным авантюрам. Можно подумать, Шени наконец-то научилась рисовать портреты, но она прекрасно знала, что раз на раз не приходится.