Почтовые

К тому же к рыбьим головам питали слабость мои снарки, Проныра и Спотыкач: стоило им почуять угощение, как начинался «снаркопсихоз». Один возмущенно свистел, другой адски завывал; первый давил на жалость, второй яростно выдирал еду из рук. Да и Барсик от них не отставал: если он чувствовал запах рыбы, но не получал ее, то старался выбросить меня из седла или просто отказывался взлетать.

— Кошки любят ласку, но при это с ними надо строго! — объяснял Игнат. — А ты все гладишь его. Конечно, он из тебя веревки вьет.

Но как можно быть строгой с большой, пушистой, красивой кошкой? Никак! Вот и не выходило у меня приструнить наглого Барсика.

Через день я уже научилась ухаживать за ним и довольно прилично держалась в седле: уроки езды на Мурзике не прошли даром. Но вот взлет и посадка до сих пор давались мне тяжело.

— Ну что ты опять зажмурилась? Чего боишься? Это же просто воздух! Не втягивай голову и не выпускай поводья! Да что же это такое? — сокрушался Игнат.

Я никак не могла привыкнуть к резкому толчку, с которым Барсик отрывался от земли, и самому ощущению полета.

— Похоже, придется тебе, Таня, пока ездить на Мурзике, — вздыхал Игнат.

Я была бы только рада, но Муса упорствовал, а однажды пришел на площадку и сам стал гонять нас с барсом. Правда, взлетать высоко он мне пока запретил.

— Всему свое время, — говорил Муса Ахмедович. — Успеешь еще, надо сперва приноровиться к животному. Пригнись! Сожми колени, чтобы не упасть.

Однако у Барсика было свое мнение о том, как высоко нам следует подниматься.

— Не балуй! — кричала я, заваливаясь на спину.

Если бы не крепления, удерживавшие меня на спине кошки, на каком-нибудь занятии я бы точно свалилась.

Через несколько дней Муса Ахмедович разрешил мне описать пару кругов над выездной площадкой. Что мы с Барсиком и сделали, пока все напряженно наблюдали за нами снизу.

Не могу сказать, что я получила неописуемое удовольствие от полета: да, вид сверху открывался фантастический, но ветер неприятно бил мне в лицо, отчего слезились глаза, и трепал волосы, а когда барс проваливался в воздухе на метр вниз, мои внутренности ухали туда вместе с ним и скручивались в клубок. Я стала понимать Павла, который наотрез отказывался летать и ездил только на Мишке. Теперь мне тоже так хотелось.