Сорокопут

– Отведай, это домашнее, – сказала она, лукаво взглядывая и не пытаясь скрыть своего интереса к новообретённому брату, – урожай того года.

– Ну… – нехотя отозвался Радивой. – Вы всё ещё гоните этот яблочный уксус…

– Тебе понравится, – она наполнила бокал до краёв, несмотря на его немой протест, – всякому милее вино своего сада.

– Марийка, а ну поди погуляй, там гости бормотухи требуют! – откуда-то из-за плеча младшей появляется знакомая небритая физиономия.

Он хватает стул и садится рядом, близко склоняясь к Радивою.

Глаза его лихорадочно блестят. Чудаковатый побратим из какой-то ранней юности, по-прежнему одевается так странно, почти безвкусно, носит длинные усы и всё равно выглядит младше, чем на самом деле. Збигнев Скудра.

– Роман! Радивоич! Ну ты, что, мне не рад?!

Радивой смотрит кисло. Збигнев явно напробовался сливовой наливки, и теперь этого кретина тянет на сентиментальность.

– Да рад я, рад… Я просто... Збышек… Где ты пропадал всё это время?

Збигнев придвигается к нему совсем нос к носу, заглядывает в его меланхоличные глаза и тихо восхищается:

– Вот ты успел набраться!

Очень скоро они забились в дальний угол, за буфет, прихватив с собой бутылку первосортной оковиты – от неё пахло травами, и на свету она горела огнём – и принялись перебирать чётки чёрных дней с редкими красными бусинами праздников.

– Любку Кундаль помнишь?

– Ага. Как не помнить, – невнятно отвечал Радивой.

– Летом замуж вышла. Свадьбу решили сыграть с оркестром, как нынче модно…

– За приезжего, что ли, вышла?

– Да бог с тобой!.

. За Косту Петричат.

– Крамарёва сынка? Он же пацан совсем…

– Э, ты бы ещё лет десять домой не приезжал! Это для тебя он пацан, а вообще – давно уж мужик взрослый. Так, стало быть, выписали они из Макнамары оркестр с контрабасом и барабанами, двух баб-танцовщиц и затейника. Но что в Мочулах хорошо, то у нас разгром и устрашение. Затейник этот после «кто кого перепьёт» совсем упустил бразды правления, и хлопцы сперва побили оркестр, подпалили кухню, а после пошли громить слободку эри.

Когда затеяли хоровод вокруг новобрачных, внутрь круга прорвался невменяемый шафер и, оттеснив невесту, разоблачился до подштанников, исхитрившись и жениха раздеть до половины. Брошенная в публику рубашка опустилась прямёхонько на полоумную невестину прабабку – та билась под рубашкой, как куропатка в силке!.. Думаю, с того-то вечера старушонка и рехнулась окончательно.