Я выращиваю дом

Ку-ку

　　 Однажды Макс спросил у кукушки, сколько ему осталось жить. Он потерял счёт на двухсот семидесяти девяти — его отвлекла сестра. Пришло время ужинать.　　 Кукушка не затыкалась и во время еды: Макс щурился и слушал, как хрустит на зубах капуста, и как где-то за окном отмеряют годы его жизни.　　 Не заткнулась она и после ужина: настойчивое «ку-ку» прорывалось сквозь лай соседской собаки, детский смех и обеспокоенные сестринские вопросы.　　 Уснул Макс только под утро, изведя и себя, и родителей.　　 Его разбудила не кукушка, но её бодрый голос поприветствовал Макса следующим.

　　 Макс включил погромче воскресные мультики. Мама вызвала врача.　　 Много позже, когда Макс начнёт молчать, он попытается понять, что было хуже: когда его считали лгуном или когда считали сумасшедшим.　　 Хуже всего была, конечно, кукушка.　　 Какое-то время был супергероем — что ещё делать тому, кто слышит, как невидимые часы отсчитывают его бесконечные годы? 　　 Супергеройство не задалось: Макс вопреки любому здравому смысле выживал, а те, кого он пытался спасти — нет. Но он всё равно пытался. И понял, что супергеройство может выглядеть очень по-разному.　　 Первые несколько сотен лет, пока Макса захлёстывали смерти и дефолты, он смотрел на мир, который продолжал рушиться, и старался его поддержать.　　 Он повидал немало безумных учёных — других рядом с ним не было. Любой, кто старался разобраться в том, как именно Макс умудряется жить, рано или поздно немного сходил с ума. Он повидал немало вполне разумных охотников на вампиров. А позже — немало ИскИнов, которые дивились его органической конструкции и старались уловить эхо кукушки (которую, конечно, слышали только на старинных золотых записях).　　 Он жил в огромных городах и в пустынях, далеко ото всех и в самой гуще цивилизации. Может, в какой-то момент он тоже сошёл с ума, но это было не так уж и страшно. Иногда жизнь казалась ему сном. Иногда сны казались ему жизнью. И всё это Макс неизменно старался сделать лучше.　　 Макс не скажет, когда всё стало бессмысленным. Не сможет сказать, когда всё вновь обрело смысл — даже в своей бессмысленности. Но тот день, когда он услышал тишину, Макс запомнит на всю свою оставшуюся — не бесконечную, не бесконечную, о, счастье! — жизнь.

42 дракона (b)

　　Мы никогда не называли Фафнира Фафниром вслух: и тогда, когда едва могли различить его на звёздном небе, и теперь, когда его оранжевый диск отражается в наших безумных глазах.　　Мы здесь давно — так давно, что остатки корабля вросли в землю.