Ангелы в городе

— Дело то, в сущности, не в празднике, — Я крепко держу его за руку. — В тебе.

— Зачем теперь, скажи мне? — в его голосе столько боли и отчаяния, что впору его жалеть. Мышка бы наверняка пожалела, обняла, по кудрявой голове погладила, зацеловала и сунула в руку подтаявшую шоколадку из рюкзака. Но вот беда, родной, Я — не Мышка, и я не буду тебя жалеть. Я лишь хочу, чтобы ты смотрел и видел.

Просто праздники придуманы не для того, чтобы талантливые маркетологи нажились на любителей пряничных человечков и воздушных шариков.

Издревле человечество устраивало большое веселье с одной лишь целью — остаться, наконец, наедине с Богом, Природой, Мирозданием. Для того, чтобы прозреть, нужна причина причин. Одна из сотен тысяч.

— Отступником ты назвал меня? — Я смотрю в его глаза и заставляю смотреть и видеть, и он больше не в состоянии отвести от меня глаз. — Отчего же я отступил?

— От единственного, что было значимо! — бросает он, и Я вспоминаю, зачем отдал себя, словно речную гальку, в поток ледяной воды, зачем смотрел на звезды, зачем придумал себе все это.

Затем, что идти за ним — значило смотреть и видеть. Однажды Я смотрел на него и видел его, потом Я смотрел за ним и видел за ним, а теперь его очередь смотреть на Меня и видеть Меня. Он прижимается лбом к моему лбу, и я знаю, что в этот момент от сердца его отступила чернота, дав шанс хотя бы белому бессветию.И, может быть, Я завтра же понесу наказание за то, что сотворил с этим городом, этим миром и с собой самим, а может быть, ничего не изменится, и Москва, скрученная в кокон, заснет до вечны, обреченная стать счастливой бабочкой.

Может быть, Я вообразил себя Ангелом-Хранителем для всего человечества, потому что только так можно было добраться и ухватить сердце того единственного, кто был мне нужен. Может даже статься так, что утром Мышка ничего не будет помнить, или запомнит лишь это ощущение чистой, холодной, как бьющий среди камней в горах родник, Моей праведной чистой любви, и будет с нежностью вспоминать свой чудесный сон. ..

Пусть будет так, как решит тот, кому дозволено решать.

Я зову его по имени, и древневавилонское, забытое наречие окутывает нас, подобно мягкой, теплой, убаюкивающей метели. Светофоры на перекрестке перемигиваются на своем языке, еще более древнем и сложном, чем наш. Никакая сила теперь не разделит Наши руки, кроме, разве что, общего желания воссоединиться с чашкой горячего кофе — обязательно очень сладкого, и обязательно — одной на двоих.