Мой дворец

Однажды отец сошёлся с молодым милицейским пенсионером – здоровенным мужчиной лет сорока пяти – и напросился в горы за форелью. Часть пути мы проехали на УАЗике, а дальше – заповедными тропами добрались до водопада и там забросили удочки в пенистую холодную воду.

Не верилось, что мы находимся недалеко от большого, шумного курортного города – здесь, в горах, природа осталась нетронутой, какой была тысячи лет назад. Воздух дурманил дикой свежестью, лес пугал непролазной густотой, а птицы и животные двигались, шевелились и охотились где-то совсем рядом – казалось, только загляни за ближайший куст, руку протяни и ты коснешься шерстяного бока, пушистого хвоста или острого рога.

Разумеется, дома, на летней кухне частного милицейского особняка, нашпигованного отдыхающими за два рубля с носу в день, мы сами чистили рыбу, сами её жарили на огромных черных сковородах и до глубокой ночи выслушивали рассказы милицейского пенсионера о былых героических подвигах на страже общественного порядка.

Рядом с нами в кресле сидела пышная молодая жена молодого пенсионера с буржуазным именем Изольда, делала маникюр, снисходительно принимала от мужа рыбки на тарелке, изящно ела, запивая домашним вином из алычи, и мурлыкала под нос украинские песни.

А ночью, черной, душной ночью, мы с отцом шагали сквозь густой воздух, настоянный на сладковато-перечном испарении амброзии, сотрясаемый стрекотом сверчков, сбивая грудью и руками светлячков, пронзавших тьму ярко-зелеными пунктирами.

А в руках несли бесценную добычу в промасленном свертке из газеты «Черноморская правда» – жареную форель для мамы, которая как японская смирная и верная жена ожидала возвращения самураев с военной баталии домой.

Бывали еще и дожди! Когда до зевоты надоедало ходить на раскаленный пляж, как на работу, и обгорать под жгучим солнцем до пузырей, до ночного озноба и кожной чесотки по всему телу; когда обеденные очереди в душных продымленных столовых и шашлычных начинали казаться Дантовым адом – тогда приходили прохладные дожди.

Крупные прозрачные капли падали на блестящий асфальт и красно-голубые тротуарные плитки, на лаковые листья пальм и магнолий, они шуршали и пенились на поверхности взбаламученного моря и глади желтоватых тротуарных луж, наполняли иссохшее русло реки мутно-белой стремниной.