Красное затмение

Рваные куски обоев, свисающие со стен, под которыми уже зародилась новая цивилизация в виде плесени.

Путём нехитрых размышлений Фон Рейн сделал вывод, что в комнате этой уже давно никто не жил. Скорее всего, она использовалась как склад старого барахла, которое по какой-то причине не хотелось выбрасывать. Старые расписные тарелки, сломанные детские игрушки и кипы потрёпанных журналов — всё, что не имело особенной ценности, лишь воспоминания о минувших днях, растворяющиеся так скоро.

Скрип прогнивших половиц предательски выдавал каждое движение Фон Рейна, ему лишь оставалось надеяться, что хозяин особняка не появится на пороге в самый неподходящий момент.

Не нужно обладать идеальным зрением, чтобы заметить старенькое пианино в центре комнаты. Лорен подошёл поближе к инструменту и провёл рукой вдоль панели из красного дерева, собирая толстый слой пыли. Фон Рейн опустил взгляд на клавиши, и внутри него словно вновь пробудилось детское озорство с желанием всюду понажимать. Он надавил на первые попавшиеся клавиши, но никакого звука не последовало.

Видимо, из-за загрязнения механики молоточки перестали работать и клавиши запали. Тогда Лорен передвинул руку правее. Он надавил на ту же ноту, только на октаву выше. И в тот же миг комнату заполнил короткий и мягкий звук, напоминающий отдалённо перезвон дождевых капель.

Сердце Фон Рейна пропустило удар, и он распахнул ресницы. Совершенно очарованный Лорен тотчас отдернул руку, словно старое пианино оставило на ней ожог.

Отойдя от странной вспышки перед глазами, он придвинул к инструменту маленькую неустойчивую банкетку и присел на край.

Лорен затаил дыхание, и из-под дрожащих пальцев переливались высокие нотки. Звук, издаваемый молоточками инструмента, становился всё более дребезжащим и будто бы двоящимся.

«Нельзя играть на расстроенном пианино! Это будет мешать твоему внутреннему интонированию, без которого осознанного исполнения достичь невозможно».

Фон Рейн не помнил, кому принадлежали эти слова, как и не помнил, кто его научил самой игре.

Он не притрагивался к пианино, во всяком случае, последние лет десять точно. И от осознания, насколько точной и уверенной была его игра, становилось не по себе. Казалось, будто неведомая рука выжгла на его подкорке моменты неизвестной ему жизни, ибо всякий раз, пытаясь углубиться в чертоги своего разума и достать хоть что-то из остатков памяти, Лорен чувствовал, как сильно начинала болеть его голова.