Из глубин

Шум в комнатах то затихал, то возобновлялся вновь, и Мечеславу начинало казаться уже, что они слишком долго, что столько просто невозможно собираться, не на что тратить время… Впрочем, время – он знал это – штука переменчивая и неодинаковая, сильно зависит от того, делаешь ты что-то или просто ожидаешь. Тем более, подумал он вслед, иногда неплохо бывает вот так ждать, пока кто-то соберётся, – ему обычно было некого.

Он вспомнил было ещё о Сибилле: как она, нормально ли после вчерашнего, хотя он довёл её почти до дома.

.. Но тут в прихожей как раз появился Георг. Привычным жестом он поправил запонки на манжетах, попутно улыбнувшись брату. Мечеслав прислушался: из дальней комнаты что-то уже слишком давно не доносилось ни звука.

– А что Ника? – тихо спросил он.

– Сейчас будет, – ответил Георг, продолжил, сильно приглушив голос. – У неё неприятности на работе, и, кажется, она не слишком хорошо себя чувствует. Я ей предлагал не идти, но у неё пунктик на этом. Говорит, это один из тех праздников, которые надо отмечать при любых обстоятельствах.

– Я всё слышу, – сказала Ника собственной персоной: она появилась на пороге прихожей.

– И зоркий слух, не терпящий сурдинки, – с улыбкой прокомментировал Георг и кивнул Мечеславу. – С ней не пошушукаешься.

– Вот ещё, – Ника неопределённо пожала плечами и прошла в огороженный закуток за шкафом. В этот момент постучали в дверь.

Мечеслав, находившийся ближе всех к выходу, вопросительно посмотрел на Георга и, уловив немое согласие, открыл.

Там стоял молодой человек – похоже, ещё студент, ну, явно не намного старше двадцати. Он как-то растерянно взглянул на Мечеслава, поискал глазами кого-то в глубине квартиры.

– А, Алексей, – мягко окликнул Георг. – Здравствуй. Мы, правда, сейчас уходим.

– Я, с-собственно, хотел узнать, дома ли Машенька… – проговорил тот.

– Дома, – Георг кивнул, не спуская взгляда с пришедшего. – Останетесь с ней здесь? Мы тогда не будем больше звать её с собой.

Так значит, это и есть тот самый Алексей Лунев, – понял Мечеслав и тут же уставился на гостя во все глаза.

Он был… да никаким он не был – ни высоким, ни низким, ни толстым, ни худощавым, ни слишком изящным, ни слишком грубо слепленным… Пожалуй, окажись Мечеслав с ним на пустой улице, мог бы и не заметить, что кто-то прошёл мимо. Правда, Таубанская, вспомнил Мечеслав, тоже была по-своему «никакой»: везде посередине, везде неопределённо, везде – слившиеся в одно крайности.