Из глубин

Мерцающими нитями они тянулись по тёмному небу, и каждый человек в каждом доме знал в этот момент, что он не одинок, что о нём помнят и что все остальные с ним. Длинными зимними ночами это было особенно кстати.

– Внимание, внимание! Время жителей и гостей столицы, – вдруг куда более отчётливым голосом разразился репродуктор. – Время вспомнить, зачем мы здесь сегодня, в День Великого стояния.

Голос, то ли мужской, то ли женский, каждую секунду чуть меняющий тембр и интонацию, но неуловимо остающийся тем же, свободно лился через динамики.

– Есть выбор воли, и есть выбор обстоятельств, мы не можем отменить одного и не можем отречься от другого, и мы никогда не видим заранее, какая из чаш в итоге будет наша, – до последнего. Мы не знаем, когда начнётся битва, а когда она начинается – не знаем, чем она завершится, и каждое наше решение отражается в зеркалах случайностей. Мы стоим на перекрёстке дорог – как те, в чью честь носит название этот день: несколько человек, несколько упрямцев, у которых не было ничего, кроме веры, что враг развернётся и уйдёт по их словам.

Будет ли победа за нами – так, как была она за ними, – это нам неизвестно, никто не скажет нам и никто не даст гарантий. Мы можем только верить, выходя на очередной перекрёсток, – даже если больше ничего не остаётся. Верить, что всё это не зря.

– Какой-нибудь неудачно вышедший, наверно, поспорил бы с этим, – шёпотом предположил Мечеслав.

Георг улыбнулся в ответ.

– Не факт, не факт… – пробормотал он и хотел добавить что-то ещё, но что-то ещё утонуло в торжественной мелодии, грянувшей в динамиках.

Будто тени минувших веков столпились теперь по краям площадки: неожиданно близкие, будто бы знакомые, взаправду жившие здесь когда-то. Конечно, история о стоянии – всего лишь легенда, совсем не обязательно так было в действительности, но ведь кто-то слушал эту легенду на протяжении столетий, кто-то встречал этот праздник, прошедший сквозь время, год за годом, кто-то внимал таким же торжественным словам и откликался на них, тоже что-то думая по этому поводу… Век за веком, век за веком.

Похожее чувство владело им возле Часовой башни, и оно было непривычно и ново, но теперь – гораздо сильнее: когда картонные исторические фигурки в узнаваемых нарядах становятся вдруг настоящими, из плоти и крови – из обычных, как твои, плоти и крови, не сверхчеловеческих и не условно-кукольных, нечувствительных к боли. И им тоже ведь было не по себе – там, на перекрёстке, без всяких гарантий.