Наречницы

В темноте – она знает – лишь то живёт, что разум явит. Если держать его в строгости, то…

Жутко, конечно! Но Держена и виду не подаёт даже себе. Не дождутся! Все они. И неважно, кто эти «они» есть. Просто не дождутся.

Наречницы приходят к рассветному часу. Когда ещё серо. Когда ещё плотны тени. Когда ещё нет власти солнца. Но Держена сидит всю ночь – так поступают все матери или старухи, что ждут наречниц. Всегда есть поганое, скользкое «а вдруг?», подавляющее весь разум. Сидят, ждут, стражничают.

Плотна предрассветная завеса, бесшумно вроде бы совсем, и мышь не скрябнет, а Держена напряжена. И напряжение это позволяет ей сразу же уловить шелест. Шур-шур-шур…точно одеждами зашелестело, точно ткани поволоклись.

Держена напрягается и вытягивает шею, стараясь разглядеть что-то. В прошлый раз, когда ждала Держена наречниц для дочери – ветер гулял. Вздрагивала Держена всякий раз, нотщетно. Извелась!

Шур-щур-шур…совсем близко. И вот уже коснулось что-то холодное, как льдом пахнуло, как озябью прошибло – у самой шеи!

Застыла Держена.

–Слу-у-шай, – голос этот бесстрастный. С трудом распознаёшь, что женский, до того он тихий и до того бесцветный! – Слушай… будет дитя высокого роста, будет дитя лицом строгих черт.

Подходит! Подходит! Сама Держена высокая. Сама строга лицом. И отец её был такой же! Неужели угадалось – и будет Стефан опорой ей, вперёд родителей своих?

Отходит одна тень – всё тот же шорох.

–Слу-ушай, – шепчет такой же бесцветный голос, но тень-то другая! – будет дитя хитро, будет дитя лукаво, будет дитя жестоко.

Хмурится Держена. Она, конечно, по воле жизни сама хитра (а как не схитришь, когда в бочку иные и камень какой подложат, чтоб тяжельше было?),; и лукава тоже (а как не слукавишь, когда и работник у тебя есть, и торговля пошла, и за себя постоять надо?); а жестокость…ну что ж, а как по рукам не надавать.

Но тревожится сердце.

Отходит тень. Шур-шур…другая, последняя, роковая. И дыхание её жаркое. Затылок обжигает. Дыхание жизни. Дыхание смерти, дыхание правды.

–Слушай, слушай…– голос бесцветен, а тень уже третья, – будет дитя убийцей и таких же убийц соберёт подле себя. Будет дитя нести горе, будет нести растрату…

Стихло. Шуркнуло, и промелькнуло.