Мессир Константин 3: Час гончей

- Видите этот знак? - я кивнул на ее брошь.

Знак этот назойливый поклонник, конечно, видел, потому что только и пялился в ее декольте.

- Это запретительный знак. Он означает, что не то что разговаривать, но даже смотреть на тех, кто его носит запрещено.

- Запрещено мне? - его губы растянула кривая ухмылка. - Да ты хоть знаешь, кто я?

И кто ты? Чей отпрыск - княжеский? Графский? Такое чувство, что напрямую вылез из яиц своего родовитого отца и, миновав все социальное развитие, обычно следующее за этим, заявился сюда.

Одно касание, пара мгновений - и душонка в этой лощеной тушке истерично задергалась, пока ее владелец, еще стоя на ногах, чувствовал, как все тело перестало слушаться. Капли пота потекли по вискам, портя модную прическу. А вот бледность ничего не испортила - на наглые морды гораздо приятнее смотреть, когда они до смерти перепуганы.

- Запрещено, - повторил я. - Теперь тебе ясно, что это значит? И если не свалишь прямо сейчас, то я выпущу тебя в тираж маленькими кусочками. И ровно столько раз, сколько госпожа Люберецкая тебя еще увидит, столько конечностей ты потеряешь. А когда я с тобой закончу, тебя похоронят в круглой могиле.

- Почему в круглой? - пробормотал он, бледнея все сильнее.

- Потому что все, что от тебя останется - просто пятно, - охотно пояснил я.

Я отпустил его, и типчик покачнулся, разминая затекшие мышцы, к которым медленно возвращался контроль - уставший и вымотанный настолько, будто не просто постоял рядом, а пробежал целый марафон. Однако вместо правильных вывод, как и полагается дебилам, этот сделал неправильные.

- Я еще с тобой расквитаюсь! - процедил он.

- Могу оторвать правую руку прямо сейчас, - любезно предложил я.

Она все равно ни для чего хорошего тут не используется - только на девушек поднимается.

Его взгляд нервно замер на кольце на моем пальце - видимо, тупица только сейчас сообразил, что общался с колдуном. А затем наши глаза встретились, и он поежился, словно его окатило ледяной волной, и, отвернувшись, даже больше не косясь в сторону такой вожделенной госпожи Люберецкий, сбежал, сверкая подошвами своих дорогих лакированных ботиночек.