Мать сирен

Замуж вышла, развелась, работала… Вобщем, это уже другая история.

- А… - Лерыч запнулась, но все-таки решила закончить вопрос. - Ты была в него влюблена? Или он в тебя?

Покерфэйс взяла пустую кружку с подлокотника кресла и поднялась:

- Поздно уже, Лерыч. Давай спать.

Пока она тащила одно из кресел обратно в маленькую комнату, невольно вспомнила, сколько в общей сложности провела на нем ночей, болезней и вечеров перед телевизором. Когда-то оба кресла были торжественными, покрытыми благородным темно-бордовым бархатом.

Они встречали гостей, стоя в зале, как два трона. Со временем плюшевые покрывала обтерлись, их заменили дешевые клетчатые пледы, кресла стали продавленными, жесткими и постоянно ломались, когда их раскладывали.

Покерфэйс достала из комода старенькие простыни и наволочки. Разогнула скрипящее кресло, застелила его, обернула подушку. Нехитрое угловатое ложе вытянулось вдоль стены, как когда-то давно - в те времена, когда Кейн и Зейн перестукивались через стену по системе условных сигналов.

Покерфэйс ушла в ванную. А когда вернулась, в комнате уже стояло второе кресло, тоже разложенное, застеленное, с уютно устроившейся в нем Лерыч.

- Расскажи, как вы придумали Кейна и Зейн, - потребовала она.

- Ты же хотела спать в зале.

- Я передумала. Так ты расскажешь?

- В другой раз, - Покерфэйс щелкнула выключателем и тоже легла, натянув старенький синтетический плед почти до самого носа.

Воспоминания продолжали накатываться. Но уже другие. Не ностальгические детские, отрывочно-яркие и бесформенные, как стеклышки для закопанного “секретика”. Эти были тяжелые, давящие, заставляющие дышать глубоко, проверяя, не остановилось ли дыхание. Уже не такие невыносимые, как раньше, они все никак не отпускали окончательно, несмотря на пройденный курс психотерапии. Мерные, плотные волны, окутывающие безрадостным маревом, растворяющие рассудок, превращающие дремоту в мутный вязкий транс, издающие тихий нежный звук, похожий то ли на шепот, то ли на свист, то ли на легкий плеск, или сразу на все вместе.

Он двоится, троится, множится, и вот уже целый хор голосов звучит, постепенно набирая силу и мощь, пока не превращается в высокий, вибрирующий визг, и этот визг - и луч, и нить, и привязь, и приманка.