Хроники отеля "Уайтвуд". Филиал

Однако граф Фаунберг имел возможность творить добро, он обладал для этого всеми ресурсами, кроме доброй воли. Однако, судя по свидетельствам современников, даже те, кто продвинул его на этот пост, посчитали его назначение трагической ошибкой.

— А какое наказание в бессмертии?

— Очень весомое, если ты приговорён ежечасно наблюдать, как вокруг тебя в твоей земле взрастают творцы и гении, а о тебе, в лучшем случае, не говорят, или говорят с неохотой, как о позоре семьи. Полагаю, когда архиепископ Качталер преодолел его чёрное влияние на зальцбургскую толпу, перехватил у него власть над душами паствы, он нанёс графу Фаунбергу серьезную душевную рану.

Он опять проиграл.

— Я проиграл, — чёрный человек усмехался. — Но кто сказал, что я не был прав перед Господом или хотя бы не действовал с его попустительства? Вы, я гляжу, хотите, чтобы ваш суд проходил по закону, по справедливости, как вы сами её для себя определили. Но кто сказал, что время не обернёт вашу справедливость в вину? Где, я спрашиваю, Глас Божий в защиту вашей правоты? В защиту этой вот богопротивной богохульницы? Бог молчит, вы сами за себя.

— Бог, вы говорите, молчит? — сказал человек в чёрном, доселе молчавший. — А вы хотели бы услышать его мнение? Предоставьте это мне.

И вышел, легко стуча каблуками по лестнице, вниз. Присутствующие недоумённо переглянулись, один Меркатор хранил невозмутимое молчание. Прошла минута, две...

И тут раздался ликующий рёв гигантского органа, накрывший крепость и город у её подножия.

Пробудился и огласил окрестности «Зальцбургский бык», и Иезавель, отняв ладони от ушей, приветствовала «Оду к радости» возгласом, который всё равно никто бы не расслышал даже стоя в двух шагах. Фридриха Фаунберга смело на пол, где он скорчился, зажимая руками уши. Как существо, воплощённое к жизни не материей, но идеей, он должен быть особенно восприимчив к воздействию подобного рода. В целом, впечатление было такое, словно над Зальцбургом на огненном столпе вознеслось и отправилось в небеса нечто доселе тяжелое и земное. Хлопали окна и двери, лаяли собаки, орали разбуженные петухи.

— Мне жаль для него серебряной пули, — сказал Меркатор. — Теофраст, одолжите мне осиновый колышек, я знаю, у вас есть.

— Хотите его освободить?

— Да, его дух уничтожен, ему пора... нет, барышня, вам на это смотреть не надо.