Орден Сталина

Только не уверен: будет ли Ягода вообще это дело расследовать?

– На Лубянке скажут: расследовать тут нечего, – сказал Миша. – Corpus delicti отсутствует.

Коля невольно хмыкнул:

– Corpus delicti! Шутник ты. В НКВД такими словами не выражаются.

– Ну, скажут: нет состава преступления – какая разница, – Кедров пожал плечами, но лицо его при этом сделалось почти счастливым: его друг рассмеялся впервые после катастрофы, и у Миши окончательно отлегло от сердца.

– Нужен он им был – этот состав преступления… – Коля вновь усмехнулся.

– Другое дело: не будет указания сверху – не будет и расследования…А ведь достаточно было бы посмотреть ту пленку…

– Какую пленку? – не понял Миша, и с удивлением отметил, что при этом вопросе лицо его друга из бледного разом сделалось румяным.

– Пленку… – Скрябин запнулся было, но затем заговорил уже своим обычным твердым голосом: – Пленку, которую на Центральном аэродроме отсняли кинодокументалисты. Там ведь вся катастрофа – как на ладони. Если бы только нам удалось этот фильм увидеть!.

. Даже мы с тобой могли бы раскрыть дело «Горького» – быстрее, чем лубянские специалисты.

Коля хотел было прибавить: «Хотя я и так подозреваю, кто всё это подстроил, только доказательств у меня нет». Но в последний момент удержался: если бы он сказал это, пришлось бы много чего еще рассказать другу.

– Ну, ты придумал! – Теперь уже Миша засмеялся. – И где бы мы эту пресловутую пленку стали искать?

– Искать нам её не нужно, – проговорил Николай. – Ясно, что эта пленка находится…

Глава 4.

Corpus delicti

17–20 мая 1935 года.

НКВД СССР

1

Что эта пленка находится теперь на Лубянке, можно было догадаться, и не имея семи пядей во лбу.

В том же самом районе Москвы находилась теперь и Анна Мельникова, помещенная во внутреннюю тюрьму НКВД: пятиэтажный кирпичный короб, пристроенный со двора к Наркомату внутренних дел. Здание тюрьмы, где и днем царил полумрак, теперь, в ночь с двадцатого на двадцать первое мая, казалось наполненной доверху агатовой чернильницей. Ни электрические лампочки в коридорах, упрятанные под проволочные колпаки, ни настольные лампы и люстры в кабинетах тюремного начальства, источавшие ядовито‑желтый свет, не могли рассеять этого ощущения.

Если бы Николай Скрябин увидел красавицу через два дня после страшного авиационного праздника, он бы, пожалуй, мог ее и не узнать. На Анниной скуле лиловел синяк, полученный еще на летном поле; другие синяки – черные оттиски чьих‑то пальцев – покрывали ее обнаженные до локтей руки.