Испод. Монстр в Париже

С его слов, найти иголку в стоге сена не так уж сложно, если альтернативой места поисков станет многослойный и, скорее всего, бесконечный пирог из миров. Раз уж она способна протыкать ткань мироздания, то от любого неосторожного движения может пройти насквозь, а затем падать, пока обстоятельства не развернут острие. Само собой, второго шанса выдумать эту полезную вещицу у них уже не будет. Ян догадывался, что сама шкатулка вылеплена из пустоты, хотя визуально не напоминала ни радугу, ни полиэтилен. Поэтому не спешил с ней соприкасаться, памятуя особый статус отношений с прилипчивым наполнителем междумирья.

Во-вторых, когда упомянутую шкатулку с неуместной помпезностью внесли в комнату, Фабьен с каменной физиономией зачитал ему целый трактат о технике безопасности при работе с единственным экземпляром зашивателя прорех. И суть его сводилась к тому, чтобы втыкать швейный инструмент строго в края портала, а не в рандомное место и, самое главное, не в свои пальцы. Впрочем, еще была краткая инструкция по вдеванию нитки, на которой детектив не выдержал и закатил глаза так далеко, что Фотида вслух позавидовала его артистичности. В-третьих, на него напялили церемониальные перчатки, выполненные из нескользящей ткани. Тут сыщик вяло запротестовал, ссылаясь на недостаток осязательного момента при столь кропотливой работе. Проще говоря, Ян боялся прожапманить ценный, но маленький инструмент, банально его выронив. Тем не менее, легко сдался, когда изобретатель Лурье принялся с жаром заверять коллегу в простоте и одновременно гениальности конструкции, где потеря объекта реальна всего в двух случаях из ста. Но сдался не потому, что плохо дружил с математикой — и ежу понятно как часто им придется искать сей важный предмет, — и не потому, что отлично помнил как в первый день знакомства обычно спокойный Бао Кан костерил горе-инженера на чем свет стоит, размахивая останками обычных перчаток, пострадавших из-за ненадежности другого изобретения, а потому что не желал больше затягивать и без того длинную процедуру. В-четвертых — пункт, который москвич придумал сам, все еще опасаясь трогать неизвестно из чего сделанный футляр даже в перчатках, — кто-то должен был глубоко проникнуться величием момента и со священным трепетом передать ему иголку. Естественно, прониклись все, не считая скучающего в углу господина Хейга, и одновременно потянулись к шкатулке. Самой шустрой, благодаря невысокому росту, оказалась мадемуазель Нуаре де Поль.