Ангелы, кошки, чудеса

Сестра с неодобрением покосилась на беленькие, с детскими выпуклыми снеговичками варежки, но ломалась недолго — быстро схватила их красными пальцами и натянула. Уголки ее губ невольно поползли наверх.

— Домой идешь?

— Ага. Мы тоже замерзли, — Милка с Тёмой переглянулись. — А ты чего так поздно? Мама ругаться будет!

— А мне не пять лет... — снова надулась Катя. Скользнула взглядом по диодным инсталляциям, и в ее глазах заиграли сиреневые огни. — Девчонки уже домой поехали, а я сюда хотела заскочить... Сфоткаешь меня на фоне кареты?

— Давай вместе, — предложила Милка, и сестра, против ожиданий, не стала отказываться.

Карета была сказочно красивой, ее каркас сиял белым и золотым, а проход закрывала рябящая занавеска гирлянды. Девушки пристроились на верхней ступеньке, а Тёма стал сзади между ними и поставил обеим рожки. Все трое скорчили рожицы, а потом расхохотались. В горле царапался мороз, пальцы сводило от холода, но какое это имело значение?

— Мама нас точно убьет! — со смехом предупредила Катя.

— И пусть! — весело отозвалась ее сестра.

От бульвара до дома было рукой подать. Милка на прощание сжала пальцы Тёмы и послала ему воздушный поцелуйчик, а сестра, заметив это, закатила глаза.

— Милка, ну ты чего?..

Девушка пожала плечами, и они разошлись. Дома их встретили украшенная елка, подогретый суп с клецками и сердитая мама с поварешкой в руке. Понимая, что сейчас эта поварешка окажется у кого-то пониже копчика, девчонки с хихиканьем разбежались по своим комнатам.

Впрочем, мама быстро оттаяла.

Она вообще последнее время была какой-то удивительно нежной и чуткой, особенно к Милке, отчего та ощущала себя маленькой девочкой. Сестренка, обычно вредная, тоже открыто не ревновала, однако цапались они по-прежнему часто.

Но ведь это было нормально для сестер. Это не переставало их делать самыми близкими людьми на свете, и Милка в этом в очередной раз убедилась, когда императрица Екатерина после ужина заглянула к ней в комнату.

Милка сидела, поджав под себя ногу, на крутящемся стульчике, и глядела на холст, на котором подтекали абстрактные мазки синего и черного, разделенные разводами пульсирующего багрового и золотыми брызгами.

За ухом у нее торчала длинная кисть, а пальцы и лицо были такими же сине-красно-золотыми.

— Чего это за непойми что? — сестра недоуменно скривила брови.

— А-а... это декабрьское утро, — ответила Милка, не отрывая взгляда от холста. — Чего-то не хватает...

— Смысла, — подсказала Катя и с ногами плюхнулась на ее кровать.