Квартал

— А порезать все же можно, пожалуй, если так выйдет…

— Пожалуй, что можно… — задумчиво кивает обитательница Сизого и добавляет мечтательно, — А вообще — неплохо бы умереть в Бражную. Красиво. И чтобы черные бабочки кружились и пили мою кровь.

Пьеро фыркает, — Это ты от браги бабочек видишь?

— Не только, — уклончиво сообщает Горжетка, — У нас вообще… Много бабочек, если ты не заметил, — и ускользает, покачивая укутанными в мех плечами.

Театр становится скоро виден. Грузной громадой выплывает он из скопления зданий, похожего на причудливый каменный лес.

Точеные башенки, в которых недостаёт кирпичей, точно они подточены неведомым вредителем, оплетают его со всех сторон. Стены Театра высоки и темны, в них нет ни единого окна, так что он выглядит каким-то чужим и инородным среди других зданий, словно его поставил на макет Квартала заигравшийся ребёнок, ничего не понимающий в городских ансамблях. В этой опоясанной колоннами темной глыбе светится одно только пятно — открытые двери, вокруг которых толпятся уже участники Передела и просто любопытные. Расцветают вокруг золотистые и красные ленты и повязки, броши и косынки. Толпа становится гуще по мере приближения ко входу. Яков кивает величаво, выискивая взглядом в толпе соратников. Ему отвечают взмахами рук, исполненными многозначительной торжественности. Передел начинается сам собой, пропитывая каждый жест и слово. От него нельзя уже ни спрятаться, ни отстраниться: он везде и в каждом, разлитый по воздуху тревожными волнами. Квартиранты и обитатели Сизого поднимаются по ступенькам, входя в шелковое с вечное нутро Театра. Фойе растекается вокруг них, украшенное старинным орнаментом, увившим стены и потолок. Головы мифических тварей смешиваются с колдовскими цветами, навеки скованные камнем. Свечи отбрасывают блики, поселяя огонь в их никогда не блестевших глазах.

В самом темном углу, сбившись в кучу, сереют Те-что-в-форме в начищенных ботинках и со спящими ножами на поясах. Надзирают за порядком.

Смотреть на них грустно и неприятно, от концентрации квартальности их корчат неизвестные муки и на донышках глаз виднеется страдание. Пьеро отворачивается. От пестрой стены отделяется Рики-Тики-Тави, решительно направляясь к квартирантам. Жмёт всем руки, раскланивается. На нем красный широкий кушак, сплошь увешанный амулетами, побрякивающими, ударяясь друг о друга. Тонкие усы его топорщатся, словно улавливают едва заметные колебания воздуха.