Квартал

— Доброе утро, Отец Пыльник, — проносится по лестнице. Бледные руки в беспалых перчатках, высунувшись из балахонистого одеяния, дирижерским жестом заставляют голоса смолкнуть.

— Доброе утро, детки, — шелестит Пыльник, серым колеблющимся призраком стекая по лестнице.

Высветленные до болезненности волосы замерли на голове расколотым шлемом, обрамляя лицо с одним нещадно ограненным чернью глазом — законодательный писк моды Сизого. В молчании колеблются трепетные крылья, оставляющие на пальцах серый налёт — мотыльки перебираются между складками одеяния Пыльника, словно альпинисты в беспорядочно изменчивых горах.

Хозяин и содержатель Сизого замирает статуей на нижней ступеньке лестницы, вежливо-колко глядя на гостя.

— Вижу на нашем скорбном пороге гостей дорогих. С чем пожаловал? — кажется, что Пыльнику хочется добавить какое-то обращение, но в присутствии остальных обитателей Дома сделать этого никак нельзя. Фраза так и повисает в воздухе неловкиим обрывком шторы.

— Переговоры, — лаконично сообщает Яков, — Возможно… Тоже весьма дорогостоящие.

Он отводит полу пальто и отстегивает от ремня длинный штык-нож в потертых ножнах, откладывая его на столик. Штык-нож, несмотря на присутствие Отца, превращается в третий за утро объект пристального изучения жильцов.

— Я готов тебя выслушать, — Пыльник кивает с мягким шуршанием, — Прошу за мной. Детки, принесите нам хереса, будьте так добры.

***

Сизый Дом полнится шёпотом и шорохами. Такие вещи быстро распространяются в темноте, подгоняемые желтыми мерцающими плафонами.

Они, как светлячки на болоте, выдергивают из общего гладкого мрака обои, комоды, трюмо и прочие элементы интерьера, без которых никак нельзя обойтись в порядочном Доме. Шёпот и шорохи огибают эти вспышки света благодарно и с опаской и спешат по своим важным делам.

Обитатели Сизого пускают их бегать снова и снова, и скоро вся лестница уже кишит ими. Из внимательных скважин и щелей почтительно приоткрытых дверей внимательные глаза следят, как Отец и Гость идут по ступенькам вверх, пролет за пролетом, старательно игнорируя существование лифта.

Гость стучит сапогами по плитке. Пыльник скользит по ней, как потемневшее и отяжелевшее огромное облако тополиного пуха, решившее притвориться человеком. Руки убористо скрыты в сером многодвижии ткани. Хламида, сутана, ряса, балахон — как не назови, не поймёшь. Будто сам Пыльник и есть эта ткань, эти складки и шершаво-мягкие волны, непокорные нити и томные безустальные крылья.