Квартал

Те-что-в-форме долго смотрят на квартирантов внимательно-протокольно, но пропускают, памятуя о дурной славе Хозяев в качестве заключённых, хотя и настырно провожают до трамвая. От долгого сидения взаперти Квартал кажется каким-то совсем другим, по-осеннему хмурым и тревожным. Осенняя хмарь в этот раз превосходит сама себя.

В трамвае Яков о чем-то разговаривает сначала с подвернувшимся под руку Рики-Тики-Тави, потом ещё с каким-то незнакомыми людьми в одежде, подшитой крысиным мехом. Пьеро пытается вникнуть в их разговор, но без особого успеха — говорят слишком быстро, подменяя слова хитрыми жестами.

— Может приключиться беда, — наконец сообщает Яков, — Возможно, у Стерха будут гости кроме нас.

— И что с того? — интересуется Пьеро, — Будет стычка?

— Вряд ли, — качает головой Хозяин Квартиры, — Но, если хочешь, можем вернуться.

— Нет, — твёрдо отказывается Пьеро, — А то останемся с носом…

— Ну ну, — задумчиво бросает Яков, — Значит так тому и быть.

Едут дальше в тишине. Пьеро снова плавает в мыслях, как в густом тягучем киселе, от которого изрядно не по себе.

Яков отечески треплет его по плечу. Пьеро становится немного страшно, что кинжал выскочит из рукава прямо ему в горло, но вспоминает, что он повернут рукоятью наружу и спрятан в потайные ножны, и, к тому же, в другой рукав… Но все же от этого кинжала, который собираются пронести в чужой Дом в обход обычая, ему как-то неприятно, как от колкой занозы. Это чувство только усиливается, когда они выходят из трамвая на конечной. Среди серых домов с ржавыми крышами и тусклыми окнами. В конце улицы, похожей на чей-то извилистый каменный хвост, белеет водонапорная башня. Всего-то пять или шесть этажей — но кажется, будто взлетает до самого неба, стоит только подойти. Ещё издали пахнущая ладаном и елейными помыслами. Предмет легенд и рассказов, слухов и домыслов. Незнакомая и неизведанная, но заочно изученная по чужим историям — смиренная Голубятня, где нет отчего-то ни одной птицы, что не была бы хищной.

***

Тихо в Голубятне.

Покойно склонили головы покорные Слову. Холод и голод — это там, за стеной души, где бушует скверна и нечистота. Там греховное и тревожное, липкое, как чёрная горячая смола, что варится в чугунных котлах. Козлища ужаснорогие близко подходят к насестам голубиным, ибо искушение велико должно быть. Такова воля, таково Слово. Нельзя ни сказать поперёк, ни помыслить. Каждый час в смирении — будто перед расстрелом.

Тихо в Голубятне.

Ладан дурманит смиренные головы.