Негасимое пламя

Поверят ему, что он её не трогал? А почто тогда пришёл сюда из своего угла?

«Почто пришёл, волхв?..»

Поди разбери, что привиделось, а что на самом деле было. Яр обхватил себя за плечи; в рубашке он совсем озяб, будто не в доме сидел, а посредь поля в лютый мороз. Спустился с полатей отец, выслушал Милоликины жалобы, глянул тревожно на сына. На шестке остывшей печи высек живой огонь, запалил свежую лучину; шепча молитву, заменил прогоревшую на новую.

– Рассветёт скоро, – тихо сказал он и повернулся к Яру: – Волхв придёт.

– Знаю я.

А что тогда говорить – не знает. Куда он отсюда, от сестёр, от братьев, от матери и отца? От бабки с её страшными байками, от увальня Бурого, да хоть от вечно злой тётки? От высокого речного берега, поросших медвяными травами холмов, мглистых лесов и золотых полей? Когда б отец взял да повелел – стало бы легче, но он молчал. Глядел, как разгорается всё ярче божье пламя.

– Хочешь с ним? – глухо спросил отец. – С волхвом? В ученики?

Яр из упрямства помотал головой.

Теперь-то уж точно нахмурит отец широкий лоб, хватит кулаком по белёному печному боку, повелит своей волей… Но он всё молчал, и молчал, и молчал, а за оконцами наливался светом будущий день. Вот-вот встанет солнце. Хлынут на поля и луга ласковые золотые лучи, заголосят петухи, проснутся, примутся за работу люди. И будет так сегодня, завтра, послезавтра, много-много дней…

– Как сам решил, так и говори, – сказал отец.

Склонил перед богами голову, прошёл мимо изумлённой Милолики, распахнул дверь в сени.

С улицы потянуло утренней прохладой. Яр спрыгнул с лавки, на глазах у тётки стянул со стола краюху хлеба, принялся грызть. Кусок в горло не лезет, а надо. Милолика молча налила ему в кружку молока. Матушка выглянула с полатей, бледная, усталая, будто и не спала вовсе. Проворно спустилась, села, простоволосая, рядом с сыном, обняла за плечи тёплыми ладонями.

– Каково тебе, хороший?

Яр проглотил застрявший в горле комок.

– Всё ладно, матушка.

– Рубашка-то вся грязная, – она покачала головой, стряхнула ему с рукава серую пыль.

– А ну, погоди, новую принесу.

Принесла – и впрямь новую, праздничную, из белёного льна, расшитую яркой синей ниткой. Сама заплела ему короткую косицу, перевязала тесёмкой, шепча наговор на счастье. Яр сидел неподвижно; не тянуло, как за ним водилось, вырваться и удрать. Век бы так было. А оно и будет… Завтра матушка опять возьмётся убрать ему волосы, поправит смявшийся ворот, повелит умыть чумазые щёки.