Вольфлинг Г. Э. Т. "Замок, рожденный завтра". Том второй. Истина где-то в замке

Я был былинкой, качаемой ветром в замерзающем осеннем поле бесконечной тоски. Вокруг меня умирали люди, а я дерзко рвался вперед, всё время, пока, с разбега, не упёрся в тупик. Всё! Конец пути.

Если оглянуться, то вспомнить нечего: всё моё время съели глупые детские игры. Я не повзрослел, не поумнел, не получил образования, не научился что-то делать руками. Из меня получился типичный неудачник и нахлебник. Осознавать это было мучительно стыдно. Хотелось срочно нырнуть в работу сторожа или грузчика и спрятаться в этом качестве навсегда.

Важно ещё было не разувериться во всём, не спиться.

Меня подозревали в каких-то злодейских замыслах, в амбициозных проектах, которые я тщательно скрывал от других. А у меня, на самом деле, ничего не было. Гигантская проблема была и в том, что ничего уже и не хотелось. Мне бы лежать в кровати и смотреть на пожелтевший потолок. Вот только у меня не было: ни кровати, ни потолка, ни собачьей будки.

Конечно, можно было бросить всё, сорваться в бродяжничество. Но что-то удерживало меня, не пускало в эту последнюю дорогу.

Наверное, это был страх неизвестности. А ещё – отчаянное отрицание того, что мне напророчили.

Да, неприятности начали сбываться именно в той последовательности, в которой и были предсказаны, но в глубине души, я до конца не верил в возможность такого предвидения. Мне казалось, что меня водят за нос, обманывают, жульничают. Во всей этой истории была тайна, разгадай которую, я крутанул бы рулетку событий в иную сторону.

Я сидел и мёрз. Мне казалось, что холод даёт ясность мысли.

Возможно, что-то в этом было. Но думал я не о том, как жить дальше, как избавиться от чувства вины. Отнюдь! Я хотел в теплую комнату, чтобы там было кресло и плед. И томик Александра Грина. И кружка кофе. Всё остальное казалось наносным, не существенным.

И вдруг, впереди, мелькнул знакомый, узнаваемый силуэт. Я поднялся, чтобы скрыться, но меня уже заметили. Это была Ирма Николаевна. Она снова пришла спасти меня. Она даже махнула рукой, словно догадалась о моем желании улизнуть.

Пришлось остаться.

Ирма Николаевна всё знала: и о том, что я не сдал экзамены; и о том, что не посещаю занятия. Подозреваю, что слышала и о моих загулах. Возможно, она знала и о гибели Веры Воронцовой. Но тактично об этом молчала.

Она распекала меня, как учительница нерадивого школьника. И все её доводы были правильными. Её речь медленно, но верно возвращала меня туда, в тот мир, из которого я так глупо вывалился в прореху безвременья.