Ржавчина

Не знаю, после скольких лет пропавших подростков переставали искать и сдавали дело в архив, да и архивы наверняка стали пылью с началом Ржавчины. Но от самой мысли, что кто-то посмотрел на фотографию черноволосого мальчишки, поставил отметку красным карандашом и спрятал папку в коробку с десятком других коротких судеб, становится жутко. Одна галочка против твоей фамилии — и тебя уже нет в живых, хотя ты дышишь и ходишь по земле.

— Но тебе удалось её перехитрить, да?

— Не вижу ничего хитрого. — Дэй улыбается, ломая зловещую иллюзию.

— Всё как в сказках: смени имя и станешь другим человеком, а погоня пойдёт по ложному следу. Это не смерть, Рин. Старое имя, документы, прошлое... Просто шелуха. Змея сбрасывает кожу, но остаётся змеёй. И у меня нет никакого желания изживать в себе пацана, читающего приключенческий роман на грязном пляже. У меня его мечты, его привычки, его шрамы. Хотя нет, шрамов теперь побольше. Идём дальше? Нас ждут.

Это не метафора. Действительно, ждут.

Возможно, старую липу посадили ещё при основании кладбища.

Сейчас она почти сбросила листву, и тонкие ветви, будто прорисованные на бледном осеннем небе, качает ветер. Нам сюда.

У корней липы девять могил, девять одинаковых памятников, как в воинских мемориалах. Нижние ветки осторожно прикасаются к серому камню — так мать гладит по голове задремавшего ребёнка, боясь разбудить.

— Привет, ребята, — тихонько шепчу я.

У чистильщиков не бывает настоящих могил — если мы погибаем, наши тела сжигают, а прах развеивают над отвоёванными у небытия территориями.

Раньше это было мерой предосторожности, все почему-то боялись, что из «проклятых мест» можно притащить какую-нибудь заразу, а сейчас, по-моему, переросло в ритуал. Не дай боги, однажды людская молва превратит в духов-хранителей посёлков, городов, лесов.

Так что все захоронения здесь — кенотафы. Но они нужны людям. Наверное, даже не столько живущим сейчас — они помнят и так — сколько тем, кто придёт после нас.

— Привет, Лайса. — Дэй склоняется над могильной плитой, отбрасывая с неё сухие листья.

Лайса Найе. Старинное имя — так могли бы звать героиню сентиментального романа — и чуть ли не самая распространённая в северных регионах фамилия. Вместе звучит так, что хочется произнести в одно слово. Лайсанайе. Лайса-Лягушонок.

Она походила на оживший карандашный набросок, сделанный стремительной рукой: хрупкая, почти мальчишеская фигурка, серые большие глаза, пепельные волосы, заплетённые в тоненькие косички.