Ржавчина

Я пытаюсь представить Дэя мальчишкой, но получается плохо. Только детали: большие глаза, непослушные вихры, тонкие запястья. И этот ребёнок никуда не делся, просто спрятался за уличными привычками, за яркой улыбкой.

И ему по-прежнему не хватает тепла.

— Надеюсь, ты не винишь себя?

— Конечно, нет. Они сами пустили свою жизнь под откос, а я успел спрыгнуть с поезда.

Дэй

Первое и главное, что я помню о детстве — море. Смешно, конечно. Должен был бы сначала запомнить комнату или двор, город. А помню накатывающие волны и перемешанный с мусором песок побережья.

Там валялись какие-то металлические штуки вроде грузовых контейнеров, во время прилива их почти затапливало. Когда мне исполнилось десять, я полюбил сидеть на верхушке одного из них. Как раз перед приливом забирался. Наверное, это было опасно.

Город? Узкие улочки, палящее солнце, серый и песочно-желтый камень домов. Узкие окна. Родители работали на заводе, и большую часть времени я был предоставлен самому себе. К моим постоянным отлучкам они относились философски.

Главное, что ребёнок обут, одет и накормлен. Пришёл к обеду — хорошо. Не пришёл — оставим еду на плите. Пришёл ночевать — замечательно. Не пришёл — всё равно придёт наутро.

В двенадцать лет я перестал стричься. Что-то вроде подарка на день рождения самому себе. Дело не в том, что я хотел обратить на себя их внимание, я не стал бы делать то, что мне не нравится. Возмутись отец — и я смог бы отстоять своё право на самовыражение, упереться рогом, вызвать его на «серьёзный мужской разговор».

Но реакции не последовало.

Когда я не шлялся по побережью — торчал в гарнизоне. Тогда я ещё не понимал, какое там царило раздолбайство. По-хорошему, сопляка вроде меня и пускать на территорию не должны были. Но солдаты и офицеры сами маялись от тоски в маленьком портовом городке. Один из них, капитан Эстерф Райнен, полюбил возиться со мной. Приносил книжки, учил приёмам рукопашного боя, водил на дальний пляж пострелять из пистолета по пустым бутылкам. Говорили, его бросила жена, забрав сына, и поэтому он так ко мне привязался.

Иногда я завидовал этому парню. Я бы к такому отцу через всю страну пришёл.

Когда мне стукнуло тринадцать, воинскую часть ликвидировали, а гарнизон вывезли. Жизнь стала окончательным болотом.

Потом, в первый год на улице я мечтал разыскать капитана Райнена. Вот я вижу его за оградой какой-нибудь армейской конторы, бегу следом. Конечно, меня ловят за шкирку и спрашивают, что я тут забыл.