Лиса выходит из развалин

– А вот тебе еще рано уходить из Лаврентеллы. У тебя хватает незаконченных дел, и главное из них…

- Убить Арвейна… - с трудом произнес Ован.

- К сожалению, его простить точно не получится. Для тебя он опасен… И для других.

- Но как мне это сделать? – с ужасом в голосе спросил парень. – Я же… Я думал, что хоть что-то умею, а теперь, когда ни завода нет, ни дарованных мне сил…

Арик спокойно выслушал и уверенно, даже беззаботно произнес:

- Тебя же вроде не учили сдаваться.

- Говоришь как мой отец… - схватился за голову Ован.

- А я с тобой говорю разными голосами. Но лучше увидеть их обладателей, не так ли?

- Ты о чем…

Внезапно стена за спиной Арика исчезла, оказавшись вовсе не стеной, а самым обычным занавесом, скрывавшим сцену. На сцене стояла ровно такая же кафедра, как и в Желтой церкви, а по обе стороны от нее терпеливо ждали…

Дочери Кисеньи.

Только здесь их было куда больше. Четырнадцать из них выглядели точно так же, как и в жизни, а все остальные почему-то были полупрозрачными, словно духи, коих изображали в книгах.

- Они что, все… - вскочил со стула Ован, уставившись взглядом на сцену, как баран на новые ворота – парню никогда не нравилось это выражение, но сейчас оно подходило как нельзя лучше.

Арик снова улыбнулся:

- Нет, они в порядке. Четырнадцать дочерей Кисеньи как были живы в твоем мире, так и остались… Остальные пришли из других.

- Но зачем?

- Я позвал, - спокойно пожал плечами музыкант и, как дирижер со стажем, взмахнул рукой, давая команду: - Начинайте, девочки! – и вернулся к любимому напитку.

То, что испытал Ован, было сложно передать словами: дочери Кисеньи пели на незнакомом парню языке, который он слышал в первое посещение Желтой церкви, но почему-то теперь стали понятны все смыслы этого не то причащения, не то крещения – Знищин не владел религиозными терминами и разницы в этих таинствах не видел… Арик подпевал одними губами – видимо, негоже было мешать девушкам, хотя Ован помнил, насколько хорош был голос Галацкого.

Ай фанэ кисонь тора,

Ай фанэ кармить наскора,

Идората идора,

Тор ком нэть кали касткора…

- Будет день и будет ночь, будут звезды и туман, только ты вперед иди, дальше будет яркий свет, - одними губами произнес Ован, и по его щекам лились слезы.

И у каждой дочери Кисеньи светились и одеяние, и кулон на шее, и даже волосы.

- Ты обязан закончить то, что начал не ты сам, - вновь отсалютовал Овану Арик. – У тебя есть друзья – и даже здесь.