ВОР из НЕРО

Она стремится быть совсем не похожей на остальные города Северной Империи, и Филину, может, тоже захотелось сменить личину? Впрочем, не важно.

Конечно, теперь Устин жалеет, что в той каморке в родном Неро дал себя уговорить. Что не придал значения рыбьей морде, в которую превращалось лицо Панамы Толстого. Вор уверен, Старое Озеро пыталось предупредить его не соваться в колдовской омут. Устин предупреждения не послушал, и теперь ловит чертей в трактире. Вернее, бесов. Не далее как третьего дня он оторвал одному хвост, поймав воришку у пузырька с отваром.

Два месяца назад Платон Саввич встретил Устина и Панаму Толстого за обшарпанной конторкой на первом этаже трёхэтажного доходного дома здесь, в Граде Симона. Среднего роста, с чуть седыми волосами и глубокими морщинами, уже изрезавшими лицо, с тщедушным туловищем и чересчур длинными для него руками и ногами, в тёмной жилетке с вышивкой, белой рубашке и чёрных брюках он отлично вписывался в образ приказчика, которому купец доверил управление недвижимым имуществом.

Платон Саввич выделил Устину отдельную комнату с кроватью, стулом и ведром. Единственное окно во двор, на общее отхожее место, вонь от которого плотно набивалась в помещении. Вор, однако, не взроптал, потому что целая комната в распоряжении всего лишь одного человека была для него поистине королевскими условиями. Смутило только ведро и тот факт, что Платон Саввич запер Устина в комнате на весь день.

Приказчик вернулся вечером с подносом, уставленным едой, с бутылкой вина и первым пузырьком этого треклятого отвара.

– Знаете, что это, господин Филин? – говорил он, нехорошо улыбаясь и зачарованно глядя на содержимое пузырька, что держал в руке.

– Судя по цвету, какая-то колдовская штука.

– Это отвар из цветка папоротника.

– Его пьют колдуны, чтобы творить чары.

– Не поминайте колдунов. Колдуны – это черви, пытающиеся убежать от собственной ничтожности, слишком трусливые, чтобы признать истину.

– И в чём же истина?

– В том, чтобы знать своё место. Чтобы блюсти чувство ранга.

Вор не был знаком с таким термином и в дальнейшую дискуссию решил не лезть, потому что улыбка Платона Саввича переросла в оскал, как у пса, почуявшего угрозу своему хозяину.

– А для чего тогда пьют этот отвар? – спросил Устин.

– Чтобы услышать музыку мироздания, лязг его шестерён и скрип приводных ремней. Увидеть, как пенится время, несущееся по порогам гравитационных ям!

Оскал сменился воодушевлением.

– И мне надо его пить? – поинтересовался Устин.

– Да.