ВОР из НЕРО

Половину пузырька утром, половину пузырька вечером. Два месяца. Эти черви на своём гнилом острове приучают детей к цвету папоротника несколько лет, но у нас нет столько времени. Однако эффект для вас непредсказуем, так что я вынужден буду держать вас взаперти. Мы не можем позволить, чтобы вы под действием отвара погнались за бесом и свалились в канал, или, ещё хуже, попались на глаза этим мерзким соглядатаем этих мерзких червей, когда колдовской огонь будет гореть в ваших глазах. Ну и если, против всех мер предосторожности, вам удастся покинуть комнату без моего разрешения, мне придётся вас съесть.

Обыденность, с которой была произнесена угроза, заставила волосы на голове Устина зашевелиться.

– Сначала выпейте отвар, и я унесу пузырёк, – скомандовал тюремщик Устина, – а то бесы растащат весь папоротник. Потом приступайте к ужину. Когда закончите, поставьте поднос на пол у двери и постучите.

Устин сглотнул, взял вспотевшими пальцами пузырёк с лазоревой жидкостью и откупорил его.

Посмотрел исподлобья на Платона Саввича, буркнул:

– Какие-то советы будут? Чего мне ждать?

– Лучше всего пережидайте на кровати. И подавляйте все импульсы к движению. Тогда ничто не причинит вам вреда, и, что важнее, вы сами себе его не причините.

Эффект пришёл не сразу, лишь когда осенняя ночь, тяжёлая и липкая, рухнула в и без того тесный двор, мерно дрожа от пронизывающего её городского гомона, иногда взбухая пузырями лошадиного ржания или пьяной ругани. Что-то ещё зашевелилось на самой границе слышимости, что-то иррационально-хаотичное, что всегда оставалось за дверями восприятия Устина, а теперь почему-то проникло в его сознание, притягивая внимание.

Минута за минутой звуки становились всё громче, пока голова вора не начала буквально раскалываться на части из-за безумного хоровода, что диковинный шум устроил между стенками черепной коробки. Вор обхватил руками виски, свернулся калачом на кровати, зажмурил глаза и накрыл голову подушкой, но противная какофония проникала сквозь неё без труда, будто рождалась совсем не из-за колебаний воздуха. Слушать было невыносимо, отвратные звуки раздирали душу на части, обнажая животную основу. Хотелось встать на четвереньки и заблеять, завыть, залаять.

Не выдержав, Устин сдвинул подушку с головы и открыл глаза. Мрак перед ним вспучивался беспорядочным движением, будто тысячи тараканов набежали в темную комнату и ползали по невидимым глазу поверхностям.