ВОР из НЕРО

– Сколько мне нужно ещё лежать?

– С тем порошком, что у меня есть – недели две.

– Так себе твои чары.

– Не болтай-от попусту. Люди и двух часов не живут с такими ранами, как у тебя. Мне цветок папоротника не с неба падает, и не Собор из Китежа мне его присылает. Каждая крупинка моим потом оплачена-от, и расход по дням расписан, чтобы мне хватило для работы, и чтобы хвори стариковские приглушить. А ты – мой непредвиденный убыток.

Вор поднимает руки:

– Извиняй, я тебя не просил меня вытаскивать. Так что на бабки меня поставить не выйдет.

– От чего же? Перестану-от колдовать и погляжу, как ты кровью изойдёшь. Боишься? Да я не из таких. На ноги тебя поставлю, раз взялась. Но если ты хочешь, чтобы дело шло быстрее, плати.

– Ты меня раздела до исподнего. Много денег нашла?

– Друзьям своим весточку пошли-от. Которые тебя в Хотчино…

– Без конкретных названий.

– … отправили-от. Пусть тебе помогут.

– Как я отправлю? Тебя пошлю?

– Меня не впутывай.

– То-то и оно. А больше некого. Сам я даже до очка без твоей помощи не могу дойти.

– Значит, две недели ты будешь жить здесь. Пойдём обратно.

– Почему "обратно"?

Голуба пожимает плечами:

– Например, потому что мне надоел этот запах.

Вернув Устина на место, она рассказывает ему про колдовскую стражу.

Вечером, когда за окном стемнело, и корзинщицы зажгли висящую под потолком керосинку, приходит старик, отец Голубы. Он невысокого роста, его ноги выгнуты колесом и шагают неправильно, как у плохо сделанной куклы, спина согнута. На палку с загнутой на верху лапкой, "ведьму", он опирается правой рукой, как на посох.

На левом плече у него ящик, в котором громыхают инструменты и гвозди, глухо шуршит кожа для подмёток. И ящик, и "ведьму" старик, кряхтя, убирает под кровать, замечает взгляд Устина и говорит, улыбаясь беззубым ртом:

– Очнулся, касатик?

– Уже и очнулся, и с Голубой почирикал, – за Устина докладывает старуха.

– Дочка у нас хорошая, – качает головой старик, – я её тоже видел сейчас. Всё, что выручил, отдал.

– Как же она вас двоих нашла? – спрашивает Устин.

Взгляд вора всё время сползает на руки старика, на его скрученные, будто судорогой сведённые пальцы с опухшими фалангами и чёрными ногтями.

– Творец её к нам направил, не иначе, – качает головой старик.

Он опускает голову и протягивает руки старухе. Она берёт его ладони в свои, говорит:

– Я погрею.

– Только не разгибай, – просит старик, – больно, сил нет.

Потом он опять обращается к Устину:

– Это было весной...