ВОР из НЕРО

– В начале зимы это было, – влезает старуха.

–... я сидел на улице, дай-ка вспомнить, как она называлась? Не могу, не помню. Там я, наверное, не бывал с того дня, да и до того бывал редко. Я же последнее время кочую с места на место, касатик. С хороших, людных улиц меня артельные гоняют, не для того они их у городовых выкупали, чтобы всякое старичьё вроде меня пускать. А на площади я сам не суюсь, страшно, украдут все деньги в конце дня а то и вовсе убьют. Меня теперь убить легко, очень я поизносился за жизнь.

Да не разгибай ты!

– Прости, Миронушка, прости. Я легонечко.

– Говорят тебе, не трогай.

– Хорошо-хорошо.

– Так вот, и тогда я ходил-бродил, "ведьмой" мостовые обстукивал. Останавливает меня господин в мундире простеньком, говорит, сапоги надо починить. Он к барышне шёл, а они возьми да и каши запроси, оба причём. Усадил я его на ящик, левый сапог с его ноги снял, приладил на "ведьму", давай старую подмётку снимать. А она уже чиненая перечиненая, за собой задинку тянет. Он начинает ругаться, что я ему сапоги сейчас испорчу, криворуким обзывает.

Я его успокоить пытаюсь, да какой там, видно, мужичок нервничает перед встречей с барышней ну и принял на грудь для успокоения. Разошёлся, кулаками уже замахивается. Тут мимо девчушка шла, останавливается она и строго там ему говорит, успокойтесь, мол, всё будет в лучшем виде. А глаза зелёным горят, как у всамделишной ведьмы. Мужичок сразу присмирел, а я спокойно свою работу доделал. И пальцы лучше ходить стали, скажу я тебе. Когда этот нервный в чиненых сапогах ушёл, я спрашиваю девушку: "Как тебя звать-величать, барыня-сударыня, и как отблагодарить?" А она молчит сперва, глаза отвела, а потом говорит тихо-тихо: "Как же ты меня не признал, тятенька? Я же дочка твоя!" Я поближе подошёл, присмотрелся, спрашиваю: "Голуба, ты ли?" "Я, тятенька", – отвечает. Вот так и встретились. А потом…

– Хорош болтать, старый, – останавливает мужа старуха. – Пойдём на кухню, я тебя покормлю. Ты ведь сам, поди, ложку не удержишь.

Стражи приходят на третий день. Два усатых господина в белых шинелях с разговорами какого-то немыслимого цвета проталкивается в комнату, где всем сразу становится тесно. Как-то незаметно для Устина её покидают обе корзинщицы с противоположных нар, чуть погодя исчезает и старуха, мать колдуньи.

– Колдуешь, господин хороший? – обращается стражник к вору.

– Да какое уж тут колдовство, – пожимает плечами вор, – смех один.

– Разве? – поднимает брови второй стражник.