ВОР из НЕРО

Вероятно, дело в том, что насекомое будто светится изнутри, что позволяет вору отчётливо разглядеть его выгнутые суставами кверху лапки, его брюшко и даже его морду с восемью красными глазами и двумя хелицерами, в которой Устин смутно угадывает знакомые человеческие черты. Вот только сообразить, чьи именно, вор не может, ему мешает боль.

Паучок забирается на кудрявую голову Устина и останавливается на правом виске. Возможно, вонзает что-то, например хелицеры, в кожу Устина, сквозь завесу боли вору сложно разобрать свои ощущения.

Мир перед ним, однако, темнеет, и столь желанное забвение, наконец, заволакивает сознание Устина.

Вор приходит в себя на хорошо знакомой койке, на ней он провёл последние два месяца своей жизни, обучаясь ходить в астральном теле под руководством Платона Саввича. Боли нет, но конечности не слушаются Устина. Кажется, он лежит голый, нет даже извещателя на запястье. Повернув голову, он видит знакомую тоже комнату и астрального наблюдателя Платона Саввича, стоящего у двери, следящего за ним.

Эфемерное тело кивает вору и растворяется в воздухе.

Устин не знает, сколько времени проходит, прежде чем появляется Платон Саввич. Войдя, он подвигает к койке Устина единственный в комнате стул и садится на него, закинув длинные сухие ноги одна на другую и скрестив длинные сухие руки.

– Да, батенька, задали вы нам задачку. Найти вас оказалось ой как непросто. Если бы последние сутки вы не твердили себе, как умалишённый: "Устин Филин, Устин Филин", – я бы долго ещё по астралу лазил.

А так по всему астральном пространству расходились волны с вашими именем и фамилией. Я думаю, даже иные особо чувствительные натуры видели вас во сне. Ладно, к этому мы позже вернёмся, пока скажите, как вы себя чувствуете? Так, говорить не можете, только моргаете. Это хорошо, значит, паралич действует. Ядом вас траванули отменным, тоже астральным, кстати, так что проще оказалось обрубить вам чувствительность, чем пытаться подобрать противоядие. Придётся вам полежать ещё часиков двенадцать таким макаром, чтобы яд совсем ушёл. Завтра я приду опять.

Перед уходом Платон Саввич прикручивает фитиль в керосинке под потолком до минимума, и почти всё в комнате пропадает, покрывается мраком. Видимыми остаются лишь слабые очертания предметов и человека, если Платона Саввича можно назвать человеком. Устин в этом не уверен.

Будит вора пожилая женщина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и дряблыми руками.