Крылатый

Что, опять жрёте руку-крыло?! Да подавитесь, новая отрастёт…»

Ветер!!!

«Не бойся… я бессмертен… не увечь свою душу, ребёнок».

Это я заберу. Ты не оставил меня одно, как я могу поступить иначе?! Эту боль, всю, я забираю себе. Можешь злиться. Всё это синее пламя… Взял… Небо!!!

«Держись, малыш…»

Да лучше бы я сразу умер!!!

Ледяной синий огонь выжигал меня изнутри, вырываясь сквозь кожу, я вспыхнул весь, я горел, и этот огонь был виден синим сиянием! Только дарил не жар, а холод… Почему ж до сих пор живой?! Сработали бы внутренние предохранители, пока не наступил болевой шок…

Через вечность, когда боль стала утихать, я обнаружил, что всё ещё стою на одном колене, крепко сжимая в руках стальной гриф.

Синий огонь догорал последними языками в собственных глазах, стекал по лицу и растворялся холодом. Попытавшись подняться, упал. Гриф выскользнул из рук.

«Спасибо, братишка… за мной должок».

И ты туда же, Ван…

— Какой… к демонам… должок, мы же… братья… — ответил я по инерции вслух и тут же пожалел о содеянном.

 

Но я тебе это припомню! Дома!

«Договорились…»

Дальнейшие эпитеты оказались неудобопроизносимы. Кто-то склонился ко мне и я увидел полные дикого ужаса глаза Манячки. А потом — свою гитару. Надломленный в двух местах гриф, оборванные струны, вмятины… 

Одним каким-то безумным прыжком я взвился в воздух, вставая, упал на колени с ней рядом, коснулся осторожно, бережно поднял.

— Что же… как же так… 

Сколько лет со мной эта гитара? Отец подарил мне её на пятилетие.

Каждый подарок отца — это единственный в своём роде, уникальный артефакт. Сначала просто игрушка, потом верная спутница и уже очень давно неотделимая часть меня самого. Живая. А ведь она была далеко не хрупкой, стальной гриф сломать не так-то просто. И сейчас я слышал её живой, звенящий стон боли. Боли и агонии части моей собственной души умирающей на моих руках. Что же я сделал?!..

Наоми принесла уже третью кружку какого-то горячего и градусного напитка. В этот раз содержание мяты увеличилось настолько, что её эффект я почувствовал довольно отчётливо.

Если она рассчитывала, что от этого мне станет легче, то расчёты эти были неверны.

— Как я это сделал? — глухо спросил я у Маньячки, скрепляя гриф шурупом у основания. Говорить было больно, но уже не настолько, как вначале.

— Никак, Ирдес. — Маня села рядом. — Она просто ломалась сама собой, ты ничего не делал. Тебе становилось хуже, и на ней появлялась новая вмятина или трещина.