Волшебные подплечники

— Каким образом? — в голосе мальчишки послышалось презрение. — Ты получил свободу...

— ...относительную!

— ...потому что у них появился я, и они в меня вложились. Это дурацкое предсказание, почему я должен быть его рабом?

— И более того, — Люциус постарался, чтобы маленький кузен уловил ехидство в его голосе, — почему ты решил, что оно твое? Довольно много детей родилось с тобой примерно в одно время. Та же Соланж Бедфорд...

Септим у окна окаменел, обняв себя за локти.

— Я бы поверил, знаешь ли, если бы мне сказали, что это она.

В ней столько энергии! Но отцу было выгодно и полезно считать что это я... Он уже так много об этом сказал, и многие слышали. Он никогда не признает Соланж, это будет ударом для его гордости и планов.

— А сам ты хочешь, чтобы это был ты? В конце концов, от твоего желания многое зависит.

Герои, такие, каким хотел видеть Септима отец, не читают книг. Зачем им тратить время и силы на тысячи чужих жизней, на истории чужих побед? Герои творят собственную жизнь, и вокруг них наматывается пряжа тех, кто вовлечен в их круг.

Сами они не наматываются.

— Единица я или ноль?

— Не все так однозначно, между этими двумя еще всяких дробей бесчисленно. Пусть ты уверен, что ты не то, чем считает тебя Гракх Шиповник, но никто не сказал, что ты не что-то иное. Может, быть чем-то иным тебя устроило бы больше?

— Чем?

— Мы говорим об индивидуальности, не так ли? Тебе и выбирать.

— Мне не позволят. Чем больше на тебя взвалено — обязанностей или надежд, неважно! — тем меньше у тебя свободы воли.

— Капля камень точит.

— Такие камни? — Септим рукой показал на неприступную стену, превращавшую Шиповник в крепость.

Комната его в башне была выше стены, но все равно в любых глазах та символизировала замкнутость их клана. Тартан коричневый в зеленую и белую клетку. Все, что внизу, такое пренебрежимо маленькое... Соланж Бедфорд, способная связать за шнурки свои ботинки на толстой подошве, раскрутить их над головой и с упоением лупить ими по головам орчат из соседнего квартала, казалась ему куда счастливее.

Из книг, обязательных для чтения, он уже знал, что стремление к личному счастью — цель низших, тех, кто не предназначен великой цели. Те, на кого уповают, себе не принадлежат. Но Септим не был уверен в том, что его желание вернуть все туда, где оно было еще три дня назад — да-да, и Соланж! — характеризуется столь скудно и в столь презираемых терминах.