Тень Одинокой Горы

Схватив ребенка, Маркус почти побежал назад, но Дикая Баба даже не обратила на него внимания. Самые важные ее мысли касались сейчас только серокожего одминока.

— Так вот ты какая, Амира. — произнесла журналистка.

Розовощекая девочка, крепко сжав глазки, спала, и никакой лес не потревожил ее сна. Илина детей не очень любила: все-таки с братом у них разница небольшая, никогда не приходилось нянчиться. Поэтому лишь отмахнулась, когда Надья предложила ей нести ребенка.

Сама журналистка сразу же заблудилась в косых тропинках, заканчивающихся тупиками, но Надья словно чувствовала дикую жизнь. Она быстро вывела их к колодцам, а там показались уже и дома с кривыми крышами-ухмылками.

Мать Амиры стирала белье, и Илина узнала простыни, в которых спал подменыш. Женщина бросилась к дочери, крепко прижав ее к льняной ткани рубашки, когда девушка поняла нечто странное.

Изгои, нежить, те, кто и чувствовать вроде не умел, испытывали то же, что и люди. Желание материнской ласки, привязанность к родной крови, даже голод — толкающий злыдней на воровство.

— Замечаешь, да? — Проницательно спросила Надья. Зеленые глаза потемнели из-за расширенных зрачков, на дне которых плескалась тоска. — Они как мы, но часто вредят.

Она не ждала ответа. Развернулась к машине, завела резвый мотор. Илина бросила последний взгляд на Амиру в руках заботливой матери, на деревню, уже почти позабытую, и села в автомобиль.

— Я, конечно, полна злого сарказма и не люблю объяснять, — Надья говорила, нежа лицо в солнечных лучах. — но готова исправиться.

Из бардачка она вытащила солнечные очки, надела их и подмигнула отражению в зеркале машины. Ветер легенд нес их, словно осенние листья, опавшие с дерева, в самую глубь мистических краев. В глубь первобытного веселья и дикого огня.