Сказки Перехода

Идти по нему – прокладывать путь в толще железобетонного хвороста под стальным небом, так ей всегда казалось. Город подкатывал тошнотой к горлу, обеззвучивал смех, крал малейшие крупинки радости. Даже сам его воздух ложился на плечи такой безнадегой, что хотелось перестать дышать.

Ри возненавидела Низины сразу и всем сердцем – с тех самых пор, как ее, двенадцатилетнюю, впервые доставили сюда братья Ордена Ткачей – чтобы кормить, защищать и обучать. Отделаться от этого города – было ее жизненной необходимостью первого года в приюте.

Ри всю душу вкладывала в побеги и провокации: не упустят, так выгонят. Но братья-Ткачи и сестры-Пряхи (в ведении которых находился приют) были непрошибаемо-добры и деятельны. Её возвращали, прощали, кормили, переодевали в чистое – и круг замыкался, а ее ненависть взлетала до небес, чтобы, рассыпавшись искрами, дотлевать потом жгучим отчаянием.

Тяжелее всего было признаваться себе, что – бежать, по сути, не к кому. Ри не помнила себя до приюта. Даже имя было – не её: безымянных найденышей называли в честь какого-нибудь орденского праведника.

Её вот – в честь бессребреницы Мириам. Ни одно из иных предлагаемых ей имен не отзывалось в сердце хоть какой-то искрой теплоты и узнавания.

Она пыталась вспомнить – сбегая. Ей казалось, что воздух полупустых пригородных поездов, пыль дорог, прибрежные тростники, мокрая трава или глина обрывов подскажут ей, кто она. Её тянуло – вовне, разорвать собой невидимое кольцо вокруг Низин, уйти – в иное.

Но к моменту, когда в ее жизни появились те трое, она почти перегорела… этот город почти дотянулся до ее горла своими узловатыми троллиными пальцами…

…Ри остановилась посреди пустынной аллеи. Тряхнула головой, отгоняя воспоминания: сейчас-то все – по-другому! Сейчас есть силы, есть цель – и есть надежда, что все – получится. Отыскать своих. Всё будет хорошо в этот раз. Наверное. Если не проколоться на ерунде, конечно. Но уж с этим-то она справится, все причуды Низин она знает наизусть.

Ри улыбнулась, мысленно погрозила кулаком фаянсово-голубому небосводу и решительно зашагала вперед.

3.

Дома – не было. Ни нахмуренных окон, ни крыльца с залихватски заломленной крышей. Ни бархатно-темных бревенчатых стен, вросших в огромный дуб, словно гриб-чага. Ни самого этого дуба – аксакала, видавшего, наверное, штук десять Безвремений…

Не было так, словно и быть-то их здесь не могло. Словно их стерли из самой памяти города гигантским ластиком.