Сказки Перехода

Каменного холодного тупика, когда дальше – только темные своды Подземья либо пунктирный разбег зеленых огоньков…

Сон застарелый, привычный… Настолько жуткий, что ты выскакиваешь из него, преисполнившись самого лютого, самого звериного счастья: это не взаправду, это не со мной и не про меня...

И – чуешь на себе пристальный взгляд ненавистного тебе города.

1.

…Всю ночь выл ветер. Швырял в стекло кроны тонких деревьев под моими окнами. Выбивал ветвями рассыпчатую дробь, сметал наросшие за ночь новые чешуйки серой плесени – ошметки Теневого пятна над моим домом.

Осень… совсем осень уже, думалось мне. Осень и забубенная тоска.

И бессонница. От неё не помогал даже коньяк, который мне – бывшему брату Кругопряду – уже давно можно было пить хоть ведрами, никакой Канон не воспретит.

Пара попыток задремать.

Клочок рваного, путаного сна: застарелым кошмаром – вой, тьма и птичьи крики… и белое пятно, совсем рядом с тобой, жутко-живое… Только теперь из этого сна вышла к тебе Мириам. СтраннаяМириам.

Не взбалмошный подросток – эпохи прошлого безвременья. И не растерянная юная женщина, жена Лиса. Нет, эту Ри я едва узнал. Она была пронизана прорастающими из неё ветвями, корнями, какими-то лианами… Повзрослевшая, прошедшая несколько метаморфоз роста, сильная. Она смотрела как будто сквозь прозрачную дверь с тойстороны – и стучала в стекло костяшками пальцев.

Я потянутся к дверной задвижке, встретился с Мириам глазами, вздрогнул и проснулся окончательно. Бормоча: « Ну и приснится же!», обреченно поплелся в кухню.

За коньяком. Без надежды уснуть – просто чтобы стряхнуть с себя морок.

Телефонный звонок грянул так внезапно, что у меня подкосились ноги, а сердце подпрыгнуло к самому горлу.

Мне не звонили. Никто. Прекратили – с того самого дня, как я покинул родной факультет. Ушел, высказав напоследок, где и в каком виде я хотел бы узреть университетское начальство, с его идеями, и чиновников, с их приказами. И – люди как-то сразу самоустранились из моей жизни.

Все без исключения коллеги и пара университетских друзей. Звонили – нечасто и в первый месяц моего добровольного затворничества – лишь студенты. Ребята. Из-за которых я так долго держался, – скручивая себя в бараний рог, давя на корню несогласие и внутренний бунт. Звонили, сочувствовали, расспрашивали. А потом – как отрезало.

Словно кто-то провел с ними разъяснительную беседу.

И вот теперь…

Да еще в шесть утра…

Я сдёрнул трубку с рычага – ожидая чего угодно.