Художник

Томаш облизал губы и украдкой смахнул со лба каплю пота. Ворошить чужое прошлое оказалось не так уж просто, и чем дальше он удалялся от точки отсчета под названием «сегодня», тем тяжелее становился каждый следующий шаг. Но он уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Значит, нужно терпеть.Он нашел искомое на исходе третьего года. Чужая боль полоснула по нервам бритвой, но Томаш не позволил себе упустить только-только обретшее четкость видение. Знакомое до мелочей фото давно померкло, расплылось, как отражение на потревоженной глади воды.

Словно его никогда и не существовало... Словно фото еще не было сделано. Сейчас художник видел кареглазого совсем другим. Сошедшиеся в одну линию брови, упрямо сжатые губы, подрагивающие ресницы, стиснутые кулаки... Павел Моравек отдал бы многое, чтобы увидеть это. Что ж, он получит то, что хочет.Томаш еще никогда не рисовал так быстро. Карандаш летал над бумагой, рискуя вырваться из пальцев и в то же время составляя с ними одно целое. Быстрые, порой неаккуратные штрихи ложились на лист, торопясь поймать мгновение, которое художнику удалось выловить из вязкой мути прошлого. Время сопротивлялось, норовя возобновить привычный ход, а заодно увлечь за собой наглеца, дерзнувшего перечить главнейшему из законов природы, но Томаш держался. Ему осталось не так уж много: вот тут слегка подправить уголок губ, вот тут почетче обрисовать скулу, и, конечно, не забыть глаза... Глаза - это самое важное, без них портрет не будет настоящим, он так и останется убогой мазней, в которую не поверит даже Петер. Только бы не отвлечься, не замешкаться, не ошибиться... Совершить подобное второй раз Томашу не под силу. У него есть только одна попытка. Одна попытка - и две жизни на кону...Когда он оторвался от мольберта, за окном уже начало смеркаться. Розоватые закатные лучи длинными лентами тянулись через всю комнату, придавая обстановке слабое подобие уюта. В легких кольнуло, словно Томаш долгое время провел без воздуха и только сейчас вынырнул на поверхность. Не веря своим глазам, он сделал шаг назад и невольно вздрогнул. Темноволосый человек, глядящий на него с портрета, был все так же красив, дерзок и хитер, но при этом абсолютно несчастен. А еще он был на два с лишним года моложе, чем тот, кто улыбался с приколотого к мольберту фото.

Моравек нервничал. Это было заметно по тому, как он слегка ослабил тугой узел галстука, а еще по внушительной горе окурков, наполнивших пепельницу.