Темная история. Сердце бога. Книга 2.

И холодно, а, как же холодно! Без тела не шибко, конечно, оно тебя беспокоит. И всё-таки от такой-то запредельной холодины пространство становится вязким. Неповоротливым. Неуклюжим. И даже сознанье начинает в нём буксовать. А время.. то вообще превращается в противную липкую патоку. Хотя.. ну чего? Я уже привык. Ко всему привыкаешь, и не надо мне тут шиздеть: вопрос того вот самого времени. И только-то. А если ты к чему-то вдруг, да и не привык, значит, недостаточно ещё в этом пробултыхался. Подожди. Просто подожди.

И, о чудо! Самая херовая ситуация станет вполне себе приемлемой. Или почти приемлемой. Паршивой быть она тем не менее не перестанет. Но, по крайней мере, сделается обычной. Обыденной. Повседневная херь. Как-то так. Всё равно что на работу ходить. На самую паскудную работу за дрянные копейки: ни тебе пожрать толком, и ни тебе подохнуть.

Эта вселенная давно замерла и замёрзла: вон и завшивевшим огоньком не разживёшься, да без рук... Свет короче я мог видеть тепереча только чужими глазами, украдкой, будто подсматриваю в дверной глазок за кипящей по ту сторону жизнью, полной красок, тепла, движенья, событий.

У меня же туточки было только одно событие, растянувшееся до бесконечности. Память.

А лучше бы не было и её! Хотя вот только потому и жив ещё. Памятью этой разнесчастной живу.

Я вздохнул. Точнее, представил, что вздыхаю. Как он, тот второй, с интеллектом валенка, который по неискоренимой дурости своей считал вторым номером меня. Ну ничего-ничего. С этим разберёмся поди.

Хотелось бы верить.

И снова задействовав воображение (чем богаты, то имеем) я прикрыл глаза. И вспомнил. Её. Кого же ещё. Тот самый день. Прекрасный погожий денёк.

Благостная тишь, в воздухе кружил душистый пепел, кроваво-красное солнце надменно взирало с высоты пылающим демоническим оком. Мы сидели на берегу. Я и Полина. А там, за спиной, горели города. Точнее, уже догорали.

Крики и вопли давно стихли, вой и шум огня тоже. Лишь едва уловимое потрескивание ещё не остывших углей сплеталось с плеском густых маслянистых волн.

Я наугад поймал в руку зазевавшуюся пепелинку и растёр межу пальцев, принюхавшись: вкусно. Когда-то это было живым, думающим, чувствующим. И вот – опля! Обратилось в прах. Вернулось в свою первичную форму, так сказать: ведь вся материя – это прах и есть, а чего ещё-то? Мы просто привели очередной камерный мирок к его изначальной гармонии. Как же я любил это дело! А ещё.. я любил её.

Полина.