Дело о канарейке

Но что одна за другой незнакомые женщины находили в нем, старающемся лишний раз рта не раскрывать, а в одежде придерживаться правила «черное отлично смотрится с черным, если добавить немного черного», он искренне не понимал. Его терзали, правда, некоторые сомнения. Даже скорее тень мысли о некоторой вероятности существования кого-то, кто владеет умениями грима на таком уровне, что может хорошо замазать собственное лицо и нарисовать Рингримово, чтобы без каких-либо претензий на длительные отношения кадрить девиц.

Но тогда возникало два вопроса: зачем и почему связи этого «некто» настолько беспорядочны? Из глубин подсознания всплывал еще один вопрос следом: а есть ли вероятность, что, если Рингрим начнет носить фарфоровую маску не только на территории Сумеречных Перекрестков, но и на улицах, то лишних встреч и столкновений удастся избежать?

Из размышлений вывел гулкий удар по лбу. Слишком погрузившись в себя, Рим совершенно отстранился от окружающей его действительности, к которой вернуть его решила одна из подвесных хрустальных жаровен.

Рим потер ушиб, про себя молясь, чтобы не осталось синяка, как свидетельства его рассеянности, пошарил по складкам робы и вытянул на свет маску. Стоило нацепить ее, как ушиб перестал саднить. Видимо, материал сработал как своеобразный мешочек со льдом. Рим поправил покосившуюся жаровенку и, оглядевшись по сторонам, тихо скользнул в тень храма у подножия скалы.

С ночи здесь ничего не изменилось.

Все так же сновали по своим делам служки и ученики, мечтавшие однажды стать жрецами.

Один из жрецов приводил в порядок высокую — в три человеческих роста — статую Королевы Воронов, пока остальные возносили молитвы. Рим вспомнил, что вечером Настоятельница его отстранила временно от общения с приходящими горожанами, выдав послушание в архиве. Возможно, пожилая эльфка — о, Рим как никто другой знал, что Херисешета очень едкая и невероятно остроухая, — тоже считала его недостаточно серьезным, чтобы подолгу позволять участвовать в ритуалах, рассчитанных на прихожан.

— Ты опоздал.

Настоятельница напомнила о себе не столько болезненным, сколько обидным подзатыльником, и вкрадчивым шипением на ухо. Рим несколько раз вздохнул, впуская в себя с воздухом и умиротворение храма, и повернулся к возвышающейся над ним фигуре в фарфоровой личине. Чтобы зашептать в ответ с раскаянием в голосе:

— Прошу прощения, Херисешета.