Дело о канарейке

Мысли блондина были уже у собственной могилы. Он тер локоть, пока родинка не исчезла. С глаз долой — из сердца вон. Больше этой родинки не существует. Все. Нет и проблемы.

— Знаешь, записки это такая ерунда под взглядом смерти… Вороны кружат что-то… Ох…

Несмотря на свои слова, он все же развернул бумажки. Камни не глядя скинул с балкона. Послышалось злое шипение кошки.

— Так вот, записка от лучезарной Стейси гласит… — ладно, он улыбнулся, такая похвала себя любимого не могла не льстить, — что ты был настолько нежен, но при этом настолько решителен в своих действиях, что она никогда не забудет тебя и, даже если ты оставишь ее, как, мразь этакая, сделал уже с половиной города, она рада, что ее цветочек сорвал именно ты.

Вильгельм скосил глаза в сторону Рима. Жрец вымученно возвел очи к небу и… так и не успел ничего сказать, потому что за него выматерился замеченный Вилли ворон.

— Виишь, Воронья Мамка одобряет, — кивнул парень. — А мы продолжаем. Вторая у нас обладательница явно объемных бидонов подписалась как «твоя куколка».

Вильгельм нахмурился. Это звучало отвратительно, он, конечно, творил всякую дичь, но куколка? Чья? Бабочки, мотылька? Что в ней сексуального? Он откашлялся.

— Твои чресла… Эм… Пульсирующая сила во мне… Кхм. Нет, знаешь, мне кажется это как раз этажом ошиблись, наверное, — он повернул бумажку боком, но написанное не стало менее вычурным, зато более нечитаемым, а это уже благо.

— Полагаешь, лифчик предназначался домовладельцу? — Рим осторожно мыском тапочка подвинул предмет женского гардероба к краю балкона и не менее осторожно скинул вниз одним движением.

— Вероятно, старик любит прыжки с большой высоты. Мы не можем его осуждать за это…

Вильгельм побледнел еще пуще, чем при извести о возможной смертельной болезни.

— Мне кажется, я достаточно проснулся, спасибо. А теперь можешь стереть мне память?

Чуть вымученно не улыбнувшись (но вовремя вспомнив, что ему улыбаться нельзя), жрец покачал головой.

— Тебе придется жить с этим.

Как и мне, — попробовав запить болезненное и не желающее угасать воспоминание о летящем вниз огромном куске кружева и ватных подушечек, Рим столкнулся с еще одной проблемой. — Мой кофе тоже в шоке. Он мгновенно остыл…

Вильгельм тем временем растекался на перилах обреченной лужицей. Или скорее слаймом.

— Вылей его вон на того мужика, — указал вниз с балкона. — Я видел, как он ночью ссал на угол.

— Ссать на угол не самое правильное решение, — подтвердил Рим.