Красные нити

Впрочем, это даже могло бы смотреться стильно, если бы я освоил какую‑нибудь укладку или хотя бы не ленился пользоваться феном – а не просто собирал после душа мокрые волосы медицинской резинкой, чтобы сильно не трепались.

Моё отражение, в свою очередь изучая меня, едва заметно хмурится. Не нравлюсь я себе?.. Что ж, неудивительно. В форму‑то я так и не вернулся, несмотря на довольно тяжёлые для человека с травмой упражнения в тренажёрном зале. Впрочем, сейчас, глядя в зеркало, я с удивлением подмечаю, что плечи у меня стали шире, предплечья – жилистее, а на груди, сквозь ткань толстовки, просматривается рельеф мышц.

Да и ноги не такие тощие и будто бы даже накачаны.

Постойте‑ка, а где же моя трость?! Или мне показалось?!

Поспешно стираю рукавом пар с зеркала, чтобы лучше рассмотреть себя. Нет, я не ошибся! Сердце начинает стучать быстро и гулко. Трости у моего отражения нет. Его правая рука свободна. Я стою, не в силах пошевелиться, а двойник кивает в ответ на мой ошеломлённый вдох и, снимая резинку с волос, брезгливо откидывает её в сторону.

Я бы, может, и повторил за ним это действие, но не смог – от удивления впал в ступор.

– Кто ты? – выдыхаю взволнованно. – Я думал, ты – это я…

Он только мотает головой, и его блестящие, гладкие как шёлк пепельные волосы рассыпаются по плечам. Волосы тоже на мои не похожи, слишком уж они идеальные – как в рекламе шампуня. Да и вообще, всё не так. Мы словно два разных человека. И вместе с тем, между нами продолжает сохраняться какая‑то невидимая связь.

Он делает то же, что и я, а я, в свою очередь, хочу повторять всё за ним.

Одновременно со мной он касается рукой своего бледного лба – это я, пытаясь унять дрожь и головокружение, дотрагиваюсь до виска. Кстати, не помню, чтобы я был когда‑то таким бледным. Этот тип, конечно, на порядок аккуратнее и красивее, но вот цвет его лица белый, как штукатурка – будто он продолжал, в отличие от меня, лежать в коме. А может быть, это вампиры выпили из второго Каспера всю кровь?

Зеркало снова мутнеет, словно кто‑то дохнул на него паром, и картинка теряется в тумане.

Касаясь указательным пальцем зеркальной глади, моё отражение медленно рисует что‑то на запотевшем стекле. Прозрачные линии, ловя зарево заходящего солнца, окрашиваются в огненно‑красный.

С опозданием подношу руку к рисунку – там, где он только что его закончил – и на моём пальце остаётся алое пятно, липкое, с кисловато‑металлическим запахом.