Будни непослушания

Рядом с деревьями у забора заработала цепная пила. Работящий дядя Женя затеял опиливать ветки у берез и тополей, чтобы они не препятствовали обзору. Все верно. Враг, кем бы он ни был, не должен подкрасться к корпусу клиники незамеченным. Петька с энтузиазмом оттаскивал сучки в указанное место. Через минуту к процессу присоединились и Саша с отпущенным мной Колькой. Еще через полчаса мальчишки развели костер. Свежие ветки горели сначала дымно, заволакивая едким туманом округу. Но после огонь окреп, вошел в силу, обернулся древней мощной стихией, однажды прирученной человеком, но до сих пор не утратившей грозного норова.

Огонь мог мурлыкать теплым котенком, создавая уют. А мог превратиться и в кровожадного льва, жестокого, не прощающего ошибок. В руках у подоспевшего Романа появилась гитара. Думается, ее-то он и искал, заприметив загодя, на импровизированном складе вещей, сваленных в живописном беспорядке в одной из комнат нашей фамильной крепости. Он настроил инструмент, подтянув колки. И над поляной понеслись струнные аккорды.

– Споешь, Рома?– подбежала к брату Катя.

Тот улыбнулся, перебирая струны:

– А ты подпевать будешь?

– Ты же знаешь, я слова плохо запоминаю.

– А ты повторяй за мной.

К моему изумлению Роман затянул протяжную песню на незнакомом языке. Екатерина, смущаясь, то подхватывала, то замолкала. И принималась старательно выводить вновь под пристальным взглядом брата. Даже дядя Женя слез со стремянки, прекратив пилить. И присел рядом, у пляшущих языков пламени.

Ветки деревьев потрескивали, струны вибрировали, песня разливалась по округе, как река. Она то убыстряла течение, обещая зарницы радости на горизонте, то замедляла, почти замирая в затонах, овеянных легкой грустью. И, наконец, оборвалась, завершившись.

– Это на каком языке?– снял с языка вопрос Сашка.– На романс похоже.

– На цыганском,– вполне серьезно ответил Роман.

– Так вы что, с Катей... цыгане?

– Не совсем,– коротко рассмеялся гитарист.– Скажем так, у нас с Екатериной дальние цыганские корни.

Да, мартышечка?

– Не называй меня так!– почти обиделась девочка.

– Матвей! Мэт!– позвала меня с порога Лена,– пойдем, мама тебя видеть хочет!

Мое сердце подпрыгнуло от восторга. До того, как рвануть к дверям, я заметил выражение лиц у Дениса и Саши.

И если лицо сталкера выражало лишь легкую досаду на себя, то эмоции Саши проступали рельефнее и глубже, словно шрамы. Зависть, глубокая печаль, и, одновременно, что-то от робкой надежды.