Функция-1

— Потому что он был уродом! — выкрикнул я, демонстрируя эмоцию, которой не испытывал. — Херово ты его воспитала, мамка!

У женщины дернулась щека. Скорее всего, она тоже была не в восторге от того, в кого вырос её сынок. Но мать же! Кем бы он ни был, какие бы грехи ни совершал в жизни, для неё он всегда останется ребенком. 

Моя мать такая же. Приди я сейчас к ней в больницу, расскажи обо всем, что случилось, о трупах, оставленных за спиной, она бы только провела рукой по моим волосам и сказала: «Бедный мой мальчик, что же ты натворил!»

— Это не тебе было решать, — отчеканила она, мигом вернув самообладание.

Да у нас тут синдром небожителя! Всякая пыль под ногами не вправе рассуждать, что может делать представитель благородного семейства, а что нет. Ох уж мне эта современная недоаристократия! Сами-то откуда повылазили? Ты, вообще, в курсе, на чем сделан первый миллион твоего мужа?

— Но я решил, да? — оскалился я с безуминкой. — И пацана твоего больше нет! А то, что ты меня убьёшь или девку запытаешь, ничего не изменит.

Откуда только слова-то такие брались? Похоже на то, что в период вычеркнутых из моей памяти двух недель я активно занимался самообразованием не только по анатомическому справочнику, но и по основам психологии.

Фарфор на лице барыни треснул. Она и так-то едва держала спокойствие, а мои слова сорвали нарезку окончательно. Дернулась всем телом, и я понял, что сейчас произойдёт. Она приблизится и ударит меня по лицу.

Но нет! Ошибся! Хозяйка не стала марать об меня руки. Вместо этого отступила на полшага, повернулась в сторону держащих Люську быков и приказала:

— Начинайте!

На лицах отморозков расплылись улыбки, а вот их старшие товарищи брезгливо сморщились. Но вмешиваться не стали. Стояли, наблюдая за мной. Беспредельщики тем временем стали срывать с девушки одежду. Не слишком торопясь, откровенно наслаждаясь процессом, страхом жертвы и вседозволенностью.

И что бы я там ни думал минуту назад о своей новой личности, о сдержанности и хладнокровии, ей это не понравилось. В голове зашумело, челюсти сжались, а мышцы напряглись, желая разорвать металл наручников. Теперь я не играл ярость — я стал яростью. Правда, пока беспомощной и бессильной.

За мычанием девушки, пыхтением отморозков и шумом собственной крови в голове я не заметил появления нового действующего лица.