Из меди и перьев

Такую снова заставить гнуть спину непросто. В целом, Магнусу было плевать и на Исолт, и на королеву – хоть бы ее царственное величество правило да подольше. Он хотел бежать из страны вместе с Сольвег, а пожары и грабежи за спиной его не мало не беспокоили. Главное, чтобы он первый добрался до птицы. Что-то из старых сказок ему подсказывало, что количество желаний не бесконечно, и если этот самый Улаф опередит его, то придется ему умирать в одиночестве, не солоно хлебавши. Значит, надо наведаться в гости к Кае-Марте…

Он встал из-за стола, рассеянно бросил горсточку медяков на стол в плату за ужин.

Сигур даже и ухом не повел – того все снедали мрачные думы. Каю поди охраняют теперь денно и нощно. И, как оказалось со слов Сигура, вовсе не для того, чтобы она никого больше не обидела. Улаф смирился и стал ждать, пока птичка силы наберется. Только ждать ему недолго осталось. А Каю он выманит на волю. Он еще не придумал как, но был уверен, что вскоре накинет ей веревку на руки и завяжет узлом. А что касается второго сирина… Что ж. Если любовь Сольвег не загорится вновь с одного желания, то всяко воспрянет от двух.

Глава XXIV

– Ешь, – отметающим возражения тоном сказал ей Микаэль и придвинул к ней тарелку с воздушной рисовой кашей.

Сольвег молча кивнула в знак благодарности и продолжила водить ложкой по поверхности каши с кусочками персиков из банок с вареньем.

– Твоя семья очень добра ко мне, Ниле, – проговорила она и проглотила ложку. Было вкусно. Она давно уже не завтракала с удовольствием, хотя теперь это самое удовольствие было подпорчено мрачными мыслями.

– Ах, оставь, – Микаэль махнул рукой и намазал на горячий ломоть хлеба кусочек мягкого масла. – Ты теперь мой соратник и боевой товарищ, скажем уж прямо. Зачем мне, чтобы мой единственный помощник пошел ко дну. К тому же, твой отец – преизрядная сволочь. И денег он мне так и не отдал, да. Я негодую.

Сольвег хмыкнула и отхлебнула свежезаваренного чая с южных островов. Вкус был фруктовый и терпкий. Да, пожалуй, ее отец был действительно сволочью.

Он выставил ее из дома меньше суток назад. Сказал собирать вещички и выходить за порог, чтобы духу ее там не было. «Ты позоришь мое честное имя, – говорил ей он. – «Мой род и мой дом. Давно надо было сослать тебя в деревню, чтобы приучить к труду и смирению. Весь город судачит о тебе. Каждая служанка в грязной таверне склоняет твое имя и имена твоих жалких любовников.»

«Твоих, – думала Сольвег, с тупым спокойствием выслушивая подобные речи.