Из меди и перьев

– Держи карман шире, сестрица! Такой непослушной девице, как ты, только палубу драить! Эберт, скажи! Эберт, что ты стоишь, не видишь, я терплю тут фиаско как воспитатель и брат!

– Что тут за шум?

Микаэль обернулся. Задрал голову. На него медленно надвигалась гора мяса и мышц. Пока гора была относительно дружелюбна и лишь вежливо недоумевала, отчего какой-то низкорослый чернявый болван нарушает спокойствие. Рыцарь понимал, что по-хорошему надо вежливо улыбнуться горе, взять Каталину за шкирку и делать ноги, но Микаэль был немного иного мнения.

Встав в позу и важно подбоченясь, он уже был готов толкнуть речь о сложности воспитания малолетних разбойниц, но тут гнетущую тишину прервал чей-то негромкий смех.

– Оставь их, Улаф, видно же, что вреда не сделают. А мясо само себя не пожарит, иди уж, иди. Я и сама здесь управлюсь.

– Уверена? – великан недоверчиво пророкотал, не повернув головы.

– Уверена, Улаф, ступай.

Микаэль обернулся на голос, растолкал толпу ребятишек и сладко вздохнул.

– За просмотр я, конечно, денег не беру, – снова послышался смех.

– Но, как вижу, стоило. Богатой была бы.

– Не больше, чем я нынче богат, узрев в своей жизни столь прелестное создание, – начал Микаэль с хорошо заученной фразы и тут же получил легкий шлепок по щеке.

– Я не со зла, – усмехнулась девица. – Но слушать подобную фальшь – любезный, пожалей мои уши и уши несчастных детей.

– Все ясно, – вздохнул Микаэль и потер щеку. – Не мой день сегодня. Каталина, пошли.

– Но я хочу дослушать сказку! – она дернула его за рукав.

Каталина канючить могла день за днем, ночь за ночью, Микаэль это знал. Он вздохнул протяжно и громко.

Эберт наконец-то вышел вперед и увидел ту, кому принадлежал насмешливый голос. Пожалуй, было ясно, с чего у Микаэля перехватило дыхание, но тот вечно реагировал на женщин так, будто на днях вырвался из дальнего монастыря. На разваливающейся деревянной табуретке, облокотившись на такой же старый и потемневший от времени стол, сидела девушка. Она улыбалась, а пожалуй, такой честной открытой улыбки он не видел уже давно.

Может, она была ровесницей Сольвег, может, чуть младше. Определенно она казалась мельче и хрупче, Сольвег-то была статной красавицей. Была жилистой и худой, казалось, вот-вот вскочит, залезет на дерево на самую высь. Запястья были тонкие, маленькие, на них понавешено столько браслетов, они звякали и звенели стоило ей только руками взмахнуть. Длинные волосы, светлые, почти белые, мягко ложились на плечи и спину.