Из меди и перьев

Ох, нет, глупцы эти поэты, не от любви сердца разлетаются в пыль, и, разумеется, она никого не любила. От горести, от любой тяжести умирают сердца, что как камень на шее. Сольвег рассмеялась, глухо и хрипло. Привратник уже давно удалился в свою сторожку. Она отряхнула грязь с плаща, точно невидимые пылинки смахнула со старого темного платья, будто было оно, как прежде – шелковым с кружевом и оборками. Порезы на спине больше не кровоточили. Дурацкое кольцо с пером, точно бриллиантовое, единственное красовалось теперь на исцарапанных ладонях.

– Вот и конец, – прошептала Сольвег зачем-то вслух, так хотелось облечь мысли в форму.

«Где конец, там и начало».

Начало из боли, крови и грязи на платье.

Бывало и лучше.

Магнус. Магнуса она должна найти.

Она должна сделать хоть что-то. Лишь бы не стоять под воротами этого дома. Лишь бы не думать. Она снова рассмеялась. Смешинки колокольчиками срывались с ее губ. Когда она смеялась в последний раз? Медленно она побрела по мостовой. Туда, в город. Там легко заблудиться.

Теперь ее место там. Сегодня там. Еще одну нищенку никто не заметит.

Глава XIII

Солнце давно зашло за горизонт. Сигур ушел, ветер слегка колыхал ткань шатра. Продувало северным ветром нещадно, даром что его палатку поставили на лучшем месте. Погода дрянь и дела дрянь тоже. Он чиркнул спичкой, поднес пламя к фитилю. Она дура, но свечи делать умеет. И сидела она сейчас напротив него, шипела, глядя на обожженные руки, но молчала. Привыкла уж поди к людскому обличью, только глаза желтым светятся, верно, злится.

Злится, шипит, клекота разве не слышно. Зверь всегда будет зверем. Он сглотнул. Она подняла на него лицо, обрамленное белыми косами. Хороша, сказать нечего, только вот и другое лицо видел он тоже. Видел, когда несколько лет назад вытаскивал ее с острова Серебряных шахт, из клетки, куда ее привезли умирать. Как она почти обглодала, исцарапала даже прутья железной клетки.

– Ты моя должница, ты помнишь? – спросил он сурово.

Та моргнула и промолчала.

– Дура, – бросил он, подвинул ей склянку с мазью.

Она вновь зашипела, но мазь приняла, стала мазать обожженные пальцы.

– Я спас тебя тогда, ты не забыла? Я спас, я твой господин. Против этого ты ничего мне не скажешь, Кая. Какое, к слову, нелепое имя.

– Это мое имя.

Голос мелодичный, тягучий, зовущий, оттого и рассовали по клеткам их братию. Только ему она не страшна.

Улаф заложил руки за спину, расхаживая по палатке.

– Я ведь привез ее с собой. Твою клетку.