Кесарь. Перо и хребет

Ходил он плавно, как будто скользил по земле, не потревожив ни одной былиночки или кочки, поросшей мхом. Шагов не было слышно. Не чавкало под ногами. Зато она тяжело отдувалась от быстрой ходьбы, а ему хоть бы хны.

Баба Зина попыталась заглянуть под плащ, чтобы разглядеть лицо мужчины, но не смогла, как будто глаза застил какой-то туман.

«Глаукома!» — в панике подумала бабка. Сейчас ослепнет! Однако стоило отвести взгляд в сторону, как все снова стало ясно видно.

Руки его тоже были странными. Никакая это не автосмазка, вдруг отчетливо поняла пожилая женщина.

Это у него такой цвет кожи, свой. На бедре у мужика висела и билась о ногу при ходьбе какая-то сабля, вздымая сбоку плащ.

На окраине поселка, на опушке леса стояла старая вежа — подобие землянки с крышей, крытой дерном, на котором бурела, как пакля, шапка прошлогодней травы. Топилось по-белому: над трубой курился дымок.

— Вона, там он! — указала рукой бабка.

Иностранец не ответил. Она повернулась, и тут он откинул капюшон.

***

Бабка, дрожащая, как осиновый лист, кое-как доплелась до дома.

Там она прошла внутрь из сеней в горницу прямо в обуви. Сил стянуть резиновые сапоги просто не было. Она скинула куртку, села за стол и налила воды из старого советского графинчика. Круглая стеклянная пробка выскользнула из ослабевших руки и покатилась по полу.

— Ой, батюшки-светы, что делается… Что же это делается?

Нечистик явился средь бела дня. Сам Куйва, лесной царь, в которого бабка не верила, хотя сто раз рассказывала эту байку туристам.

Она, кряхтя, поднялась с места, все-таки разулась, и вдруг взгляд ее упал на щербатое зеркало, висящее на стене. Если раньше баба Зина имела седину «соль с перцем», то теперь на голове было белым-бело.

***

Валерий Базилевский — ссыльный маг, который бежал в другой мир, заключив договор с волшебным народом — сидел у печи, сложенной из крупных камней. Напротив него устроился на топчане, крытом оленьими шкурами, гость.

Бриан только что поведал, что затевается в ГОРОДЕ. Гость и хозяин пили из граненых стаканов самогонку, закусывая нарезкой из вяленой оленины.

На печи прело в обливном чугунке жаркое с картошкой, которую фейри отродясь не пробовал, так что с подозрением раздувал ноздри, принюхиваясь к запахам, ищущим от печи. Кроме всего прочего, его смущал въевшийся во все и вся запах холодного железа. Смертные без него жизни не мыслили. Высшие фейри, в отличие от своих подданных, могли вынести его обжигающее присутствие, но все равно не доверяли до конца.